Эта башня во мне - Надежда Викторовна Ожигина

– Только музычку развейте, голубчик. И фонарики зажгите, мне неуютно.

Нотоносцы мигнули и будто втянулись под хищные ногти Грига. Уличные фонари разгорелись с противным жужжанием, как разбуженные шмели.

– Вы со свадьбы такой нервный, Григорий Андреевич? Гляжу, и сувенирчик с собой прихватили. Это что же было? Десерт?

Испуг и отупение отступали, и я поняла: десерт – про меня. Заменитель свадебного торта на блюде. Еще бы и торги провели, кому достанется первый кусочек!

– Эмоции у девочки вкусные, сладкие. Как прошло-то, Григорий Андреевич?

– Тройной союз заключен, – равнодушно ответил Григ. Эдак даже с ленцой, будто был на приеме и вел светскую беседу о московской погоде. Но пальцы на плече сжимались все крепче, до хруста тонкой ключицы. – Не без помощи девочки, кстати.

– Так понравилась? Самому захотелось?

Григ опомнился, отпустил плечо. И скрючил ладонь в атакующем жесте.

У меня занемела рука, но я тоже приготовилась к драке. Где там вторая туфля?

– Я шучу! – заворковал Фролов, подходя, наконец, вплотную. – Голубчик, не стоит злиться. Зачем бы нам разносить Сокольники? Славный район, дремотный. Просто удивительно, согласитесь: чтобы вы, с вашим каменным сердцем…

– Она красиво играла, – с вызовом пояснил Григ.

– А вот в это верю, – закивал Фролов. – На музыке вы, негодник, повернуты.

Он уставился на меня. Я прожигала взглядом Фролова. Терпеть не могу, когда обо мне говорят, как о бездушной вещице. Черт возьми, как о еде! Вот же гадское гадство!

Вадим Никонорович вблизи оказался вполне симпатичным дядькой, степенным, с округлым брюшком и добродушной улыбкой. Но я слышала его музыку и отчетливо понимала: убьет и меня, и Грига, если представится случай. Ну, меня-то убьет наверняка. А Грига очень сильно попробует. С Григом вроде понятно, а меня за что?

Долбаный вечер опасных встреч!

Милый дядя ласково качнул головой, щелкнул пальцами – и музыка стихла. Так резко, что тишина оглушила, едва не свалила с ног. Одарил лучезарной улыбкой.

– Кажется, вас зовут Аля, – осторожно протянул туфлю. – Это ваш предмет туалета?

– Туфелька по праву моя, – Григ азартно перехватил добычу. – Теперь уж точно прибью на стену. Разбитая фара стоит того.

– Воля ваша, милейший, – хмыкнул Фролов. – Но зачем вы, моя красавица, обнимаетесь с незнакомцем? Да еще с таким грозным, что патруль кромешников вынужден идти на крайние меры?

– Обнимаюсь, с кем хочу, – огрызнулась я. – Никто ваш патруль не вынуждал. Только романтику обломали. Почему не обнять человека, спасшего из дерьма?

– Эм, – притворно вздохнул Фролов. – Если бы человека. Григорий Андреевич, друг сердечный. Вы позволите нам тет-а-тет покалякать? Уточнить, так сказать, детали свадебки? Список гостей, меню? Мы ведь за этим и ехали…

– Я вам не друг сердечный, – Григ чуть повысил голос, и его внутренний выводок ос нацелил грозные жала. – Не заигрывайтесь, господин Фролов. Я, надеюсь, свободен?

– О, разумеется, к вам нет претензий! Вы у нас сегодня герой. Неожиданно, но приятно, всегда бы так, господин Воронцов.

Григ устало потер виски и спросил у ночного неба:

– На хрена мне все это, хотел бы я знать?

– Благотворительность наказуема, – хмыкнул довольный Фролов. – Итак?

Я хотела кинуться к Григу, вцепиться в него, прорасти всеми иглами, ветками, корнями, зубами вгрызться, выть, чтобы снова меня защитил. Но не смогла сдвинуться с места. А он как будто отпрыгнул в сторону, лишая меня покровительства, так далеко вдруг оказался: на дороге, у храма Воскресения Христова, уже в седле черного байка.

– Не стану мешать, – согласился с Фроловым, сдал меня, продал в рабство. – Но выдвигаю условие: девушку вернете домой. И приставите курсанта в охрану. Кондашов налепил ей метку на шрам, так что ночь предстоит веселая.

– Ого, – всполошился Фролов. – Погодите-ка, Григ, Григорий…

Но мотор уже взвыл, байк рванул. И через миг Воронцов растворился в чернильном мареве. Остался лишь запах парфюма и мерзкая боль в плече.

– Аля, – одернул меня добрый дядечка, состроив умильную рожу. – Не нужно о нем горевать. Найдите нормального парня. Вы попали в серьезный замес. Вышли живой из такой передряги! Поверьте старику: все идет, как надо. Мы – лучшее, что с вами случилось сегодня. Садитесь в машину, деточка. Ночевать останетесь в нашем Бюро, за решеткой в отдельной камере. Обещаю устроить со всеми удобствами!

3.

Бюро Кромки, или агентство «Брюс», как мелькало иногда в разговорах по рации, приютилось в парке Останкино, в неприметном павильоне в стороне от главных дорог. Странно, я ведь гуляла в парке, после концерта во дворце Шереметьевых, что давал на дне города мой квартет, даже сюда забрела, будто кто-то тянул за ниточку, с тропинки на мягкую травку. А павильона не видела…

Над входом красовался загадочный герб, вырезанный из цельного камня. Заключенная в щит роза ветров, сверху – рука с дубиной, а внизу лента с надписью «Fuimus». Что еще за фуимус такой, интересно?

– Это не дубина, – буркнул Фролов, хотя вслух я ничего не сказала. – Маршальский жезл, символ воинской славы. А «фуимус» – по латыни «мы были». Оба элемента, чтоб вы знали, барышня, взяты с герба Якова Брюса.

– А при чем тут Брюс? – удивилась я. – Это шереметьевская усадьба!

– Один из Шереметьевых был из Школы, завещал павильон Бюро… Впрочем, это неважно. Проходите, Аля, наш разговор будет долгим.

– Я хочу есть и спать, – апатично откликнулась я. Не осталось у меня энергии для исторических экскурсов. Для всех этих Брюсов и Шереметьевых, с Воронцовым бы разобраться!

Но послушно шагнула вперед. И вздрогнула от того, как изменилось звучание мира. Ощущение такое, будто нас взяли и утопили в бассейне. Звуки стали глухими, далекими, еле пробивающими толщу воды. Влажность повысилась и вязкость воздуха, все наполнилось капелью и бульканьем, захотелось насухо вытереть руки. Перехватило дыхание, будто шею сдавили ошейником. Я почувствовала, что тону, хотя видела себя в тихом парке на травке, среди отцветающих кустов сирени.

– Дышите, что за фантазии? – хлопнул меня по спине Фролов. – Вот что метки чужие делают! Покажите-ка запястья, милочка. Это что за браслетик? Снять!

– Ни за что! – я отпрыгнула в сторону, поднесла к лицу травяной браслет. Сразу стало легче дышать, вернулось чувство реальности. Просто ночь, старый павильон, сирень непролазная, шелест дубов…

И черта, проведенная по земле. За которую я шагнула.

– Глазам не верю, – прошипел Фролов, всматриваясь в мой браслет. – Знать бы, что эта вещичка у вас, во время схватки в Сокольниках… Впрочем, пустые мечты. Вы действительно играли дуэтом с Григорием?

Я кивнула и спрятала запястье в рукав. Молча прошла в раскрытую дверь, оказавшись, как внутренне и ожидала, в убогой