Грешник - Матильда Мартел

— Не надо. — Я отступаю назад, обхватывая себя руками. — Не притворяйся, что тебе не все равно.

Его рука опускается. — Конечно, мне не все равно. Я всегда...

— Нет. — Слово вырывается у меня резче, чем я намеревалась. — Если бы тебе было не все равно, ты бы что-нибудь сделал. Сказал что-нибудь. Вместо этого ты прячешься за своим ошейником, пока меня продают, как какую-то средневековую невесту.

Челюсть Нико сжимается. — Это нечестно. Ты знаешь мою позицию...

— Твоя позиция? — Я смеюсь, звук хрупкий в священном пространстве. — Твоя позиция — это выбор, Нико. Выбор, который ты делаешь каждый день.

— Все не так просто. — Он проводит рукой по своим волосам с проседью. — Мои клятвы...

— Твои клятвы. — Я подхожу ближе, достаточно близко, чтобы ощутить запах сандалового мыла на его коже. — А как насчет клятв, которые я собираюсь дать? Мужчине, который рассматривает меня как собственность? Который не примет отказа, как только наденет на меня свое кольцо.

Что-то темное мелькает на лице Нико. — Он причинил тебе боль?

— Не так, чтобы оставлять синяки. — Мой голос понижается до шепота. — Но он это сделает. Все знают, кто он, чем занимается его семья.

Нико подходит к столу, вцепляясь в его край так, что белеют костяшки пальцев. — Твой отец одобрил этот брак. Семьи...

— Перестань прятаться за отговорками! — У меня хлынут слезы, горячие и неудержимые. — За Богом, за моим отцом, за твоим воротничком. Ты трус, Нико Моретти.

Он поворачивается, сверкая глазами. — Думаешь, мне легко? Наблюдать за тобой с ним? Знать, что за этим последует?

— Тогда прекрати! — Я ударяю его ладонью в грудь. — Сделай что-нибудь! Борись за меня! За нас!

— Нас нет, Катерина! — Его голос повышается, эхом отражаясь от каменных стен. — Не может быть!

— Потому что ты не позволишь этого, — шиплю я, снова толкая его. — Потому что ты слишком боишься признаться в том, что чувствуешь, когда смотришь на меня.

Его дыхание учащается. — Ты не понимаешь, о чем просишь.

— Я точно знаю, о чем прошу. — Я подхожу ближе, наклоняя свое лицо к его. — Я прошу тебя быть честным. Только один раз. Скажи, что ты не думаешь обо мне. Скажи, что я тебе не нужна.

— Катерина. — Мое имя звучит предупреждением в его устах.

— Скажи мне, — я прижимаю ладонь к его груди, чувствуя, как колотится его сердце под черной тканью, — что ты меня не любишь.

Что-то в нем обрывается. Его глаза темнеют, зрачки расширяются, когда его контроль рушится. Одним плавным движением он хватает меня за запястья и разворачивает, пока я не ударяюсь спиной о стену ризницы. От удара у меня перехватывает дыхание.

— Это то, чего ты хочешь? — Его голос грубый, неузнаваемый. — Заставить меня нарушить все клятвы, которые я давал? Разрушить все, что я построил?

Я твердо встречаю его взгляд. — Я хочу знать правду.

— Правду? — Он наклоняется ближе, его горячее дыхание касается моей щеки. — Правда в том, что, я провел недели в агонии. Правда в том, что я не могу уснуть, не видя твоего лица. Правда в том, что я молил Бога забрать у меня эти чувства, а вместо этого они становятся сильнее с каждым днем.

Его признание повисает в воздухе между нами, рушится последний барьер.

— Нико, — выдыхаю я его имя, протягивая руку, чтобы коснуться его лица.

Когда наши губы встречаются, это как будто спичка чиркает о бензин. Его рот требует моего с отчаянным голодом, месяцы сдержанности испаряются в одно мгновение. Я ахаю, когда он сильнее прижимает меня к стене, его большие руки скользят вниз по моим бокам, чтобы схватить за бедра.

Поцелуй становится глубже, диким от желания. Мои пальцы теребят пуговицы рубашки Нико, в то время как его рот прокладывает огненную дорожку вниз по моей шее. Белый воротничок касается моей кожи, напоминая о том, что мы оскверняем, делая все каким-то образом более опьяняющим.

Позади нас мерцают свечи святилища, отбрасывая наши извивающиеся тени на древние камни. Руки Нико скользят под мою юбку, мозолистые кончики пальцев проводят по чувствительной коже моих бедер. Я выгибаюсь навстречу ему, чувствуя, как ко мне прижимается неопровержимое доказательство его желания.

— Нико, — выдыхаю я, но это не его титул слетает с моих губ. Это его имя, произнесенное с таким неприкрытым желанием, что, кажется, отдается эхом в священном пространстве.

Он замирает, реальность возвращается. Его глаза проясняются, ужас сменяется желанием, когда он смотрит на свои руки на моей обнаженной коже, на мои распухшие губы и растрепанную одежду.

— Боже мой, — шепчет он, пятясь назад. — Что я наделал?

Потеря его тепла причиняет физическую боль. Я тянусь к нему, но он отстраняется, качая головой.

— Этого не может быть. — Его голос срывается. — Я не могу... мы не можем...

— Нико, пожалуйста, — я делаю шаг к нему, но он поднимает руку.

— Нет. — Это последнее, сокрушительное слово. — Это была ошибка. Ужасная ошибка.

Стыд и отвержение захлестывают меня. Дрожащими руками я поправляю свою одежду, чувство собственного достоинства разлетается в клочья. — Ошибка, — повторяю я, и слово становится горьким у меня на языке. — Конечно. Как удобно для тебя сейчас вспомнить о своих клятвах.

— Катерина...

— Прибереги слова для исповеди, Отец. — Я выплевываю звание, как ругательство. — Я уверена, Бог простит тебя. Он всегда так поступает, верно? В то время как мне остается жить с последствиями.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но он хватает меня за руку. — Подожди. Нам нужно поговорить об этом. О твоей свадьбе...

— Нам не о чем говорить. — Я вырываюсь из его хватки. — Ты сделал свой выбор. Теперь я делаю свой.

Дорога домой расплывается в слезах и дожде. Каждый шаг дальше от церкви ощущается как движение по патоке, мое тело физически сопротивляется разлуке. Но с каждым препятствием во мне крепнет новая решимость.

Если Нико не будет бороться за меня, мне придется спасаться самой.

Глава 9

Нико

Я не выспался. Как я мог? Воспоминание о теле Катерины, прижатом к моему, о ее вкусе, все еще остающемся на моих губах, — преследует меня, как прекрасный, ужасный призрак. Я меряю шагами свою скудную спальню в доме священника, деревянные половицы скрипят под моими босыми ногами, когда я прохожу от окна к столу и кровати, не в силах найти покоя ни в одном уголке.

Рассвет прерывается сильным раскатом грома. Я вздрагиваю, поднимаю взгляд и вижу темные тучи, закрывающие горизонт Бруклина. Шторм отражает хаос внутри меня — бурю желания и вины, долга и тоски, которая угрожает разорвать меня на части.

Я