Охота на мышку - Юлия Гетта

— Что ты делаешь? — спрашивает она осипшим голосом.

— Не знаю. Но, кажется, тебе заходит?

Таня куксится и начинает жалобно хныкать:

— Серёжа, пожалуйста, отпусти меня… Мне нужно домой!

— Поцелуй меня, и отпущу.

Снова злится. Я это даже больше чувствую, чем вижу. Воздух между нами начинает вибрировать от разгона её эмоций.

— Ну сколько ещё ты будешь меня мучить⁈

— Один поцелуй, и мучения твои прекратятся. На сегодня. Можно в щеку.

— У меня парень есть!

— Нахрен он тебе нужен? Я лучше.

— Боже… — стонет Мышь.

— Серьёзно, я читал вашу переписку, такая тоска зелёная, чуть не уснул. Скажи честно, ты хоть раз кончила с ним?

Таня вылупляет на меня свои возмущенные глазищи. Такая смешная, меня снова тянет заржать. Но я терплю, держу серьёзную мину — очень любопытно услышать ответ.

— Прекрати! Ты не имеешь права задавать мне такие вопросы! Это… ужасно!

И я всё-таки тихо ржу над ней. Наклоняюсь к её уху и шепчу:

— Со мной кончишь. Попробуй. Можно прямо сейчас…

Кладу руку на внутреннюю сторону Мышкиного бедра чуть выше колена и веду вверх по плотной ткани джинсов, пока ребро ладони не упирается в промежность.

Таня впивается пальцами в моё запястье, вспарывая на нём кожу острыми коготками, и в панике шипит пропадающим голосом:

— Не смей, не смей!*

Держу руку там, не обращая внимания на её истерику. И на то, как всё сильнее щиплет разодранную кожу запястья. Пристально смотрю Мышке в глаза.

— Всего один поцелуй в щеку. И я перестану.

— Я тебя ненавижу! — гневно выпаливает она.

— А я тебя обожаю.

Мышь злится. Пыхтит как паровоз, пытаясь выкрутиться из моих рук. Но всё бесполезно.

— Отпусти меня, придурок! Псих!

— Поцелуй.

— Ну хорошо, хорошо! — встряхивает она головой. — Только пообещай, что отпустишь, если поцелую! В щеку!

Мои губы сами собой расползаются в улыбке.

— Обещаю.

— Поклянись!

— Клянусь.

— А что мне сделать, чтобы ты навсегда от меня отстал⁈

— Пригласить в гости, когда у тебя дома никого не будет.

— Ты точно ненормальный, если думаешь, что это когда-нибудь произойдёт. У тебя с головой не в порядке!

— Неужели я настолько плох?

— Хм, давай подумаем. Сначала ты мне хамил прямо на уроке, потом украл мой телефон, потом ты его вернул, но украл мои фотографии, чтобы шантажировать меня ими, сейчас ты насильно лапаешь меня в подъезде… Да, черт возьми, ты очень плох! Ты ужасен!

Смеюсь.

— Ты ведь можешь на меня повлиять, Мышь.

— Интересно, как⁈

— Один поцелуй, и я стану шёлковым мальчиком. Чем больше будешь целовать, тем меньше я буду тебя доставать. Договорились?

— Ты сумасшедший…

— Лично я могу здесь всю ночь с тобой стоять. Мне нравится.

Обнимаю её крепче, зарываясь носом в охренительно пахнущие волосы.

— Хорошо, хорошо! — дёргается в моих руках Мышь. — Один поцелуй в щеку, и ты от меня отстаёшь!

— На сегодня.

— Навсегда!

— Навсегда не получится.

— Тогда хотя бы фотографии мои удали!

— Неа.

Отчаянно стонет, закинув голову вверх.

Смотрю на её губы, борясь с диким желанием снова впиться в них.

— Целуй, Мышка. У тебя нет вариантов. Торг неуместен. Сопротивление бесполезно.

Смотрит обиженно. Часто дышит. Но встаёт на носочки и тянется к моей щеке. Я любезно наклоняюсь и подставляю её ей.

Касается губами осторожно. Тихонько чмокает. И от щеки по всему моему телу разливается офигенно приятная истома. Я зажмуриваюсь и улыбаюсь шире:

— Ка-а-айф… Хочу ещё.

Сам прижимаюсь щекой к её губам. Она отворачивается.

— Нет, я уже поцеловала, ты же обещал…

— Ну что тебе, жалко? Ещё один разочек?

И она целует снова! Так же робко и осторожно. И снова по венам течёт расплавленное тепло…

— Ещё…

— Нет, всё, хватит!

— Ну пожалуйста…

— Нет!

Обхватываю пальцами Мышкин подбородок и прижимаюсь к губам, так же нежно, как мгновение назад она к моей щеке.

И мне тут же прилетает звонкая плюха. Отшатываюсь назад, смеясь.

— Какой ты мерзкий обманщик! Я так и знала, что нельзя тебе доверять! Ты обещал! Врун! Трепло!

Отталкивает, пока я ржу, сбегает из-под лестницы, несётся вверх по ней.

Я прислоняюсь спиной к стене и слушаю её шаги. Не могу перестать лыбиться, из-за чего прокушенная Мышкой губа снова начинает кровить.

Слышу, как наверху хлопает дверь. Ну всё, она дома. Мышка в норке. Значит, третий этаж…

Слизываю кровь с губы, прикрываю глаза, улыбаюсь. Я нравлюсь тебе, Танечка. Как бы ты ни брыкалась, это чувствуется. И ты мне нравишься. Очень.

Кто знает, может, это всё надолго…

А твоего пи*ора на мерине мы как-нибудь нейтрализуем.

Выхожу на улицу, там всё ещё адски холодно. Но мне теперь на это пох*й. И даже от необходимости идти домой уже не так выворачивает. Мышкины поцелуи забрались под кожу и греют. Кайф.

Втыкаю наушники и шагаю, хрустя кроссами по снегу. Красивые улицы центра постепенно сменяют мрачные закоулки моего района. Но сегодня мне на это насрать. У меня шикарная новая игрушка. Всё остальное отходит на задний план.

Захожу в подъезд, поднимаюсь на второй этаж, включаю фонарик на телефоне, потому что не видно ни черта. Кто-то опять спи*дил лампы. Руки бы поотрывать.

Нахожу в темноте свою дверь, прислушиваюсь. Вроде тихо. Вставляю в скважину ключ, проворачиваю, захожу.

В нос бьёт запах перегара, чужого тошнотворного пота и грязных носков. Значит, она снова не одна. Интересно, кто на этот раз?

Стягиваю куртку, разуваюсь, включаю в кухне свет. На столе пустая бутылка из-под дешёвой водки, грязные тарелки с размазанными по ним остатками салатов. Которые тоже источают мерзкий запах. Видимо, уже успели прокиснуть. Меня тянет блевать.

Захожу в комнату, не включая свет. Эта шлюха голая, вырубилась верхом на каком-то мужике. Блять. Хочется уе*ать ей. Подойти и свернуть шею. Отсидеть потом лет десять-пятнадцать, но только не видеть больше никогда её голой на чьём-то вонючем члене.

Врубаю свет. Они морщатся, перекатываются, пряча морды в подушки, но не просыпаются.

— Подъем! — рявкаю я.

Мать шевелится, кое-как перемещается в сидячее положение, светя своими обвисшими сиськами. Потом наконец соображает, что не мешало бы прикрыться.

— Ой, Толя, оденься, Серёжа пришёл. А ты чего так рано сегодня? — едва ворочая языком, спрашивает она меня.

Рано, блять. Двенадцать ночи.

— Толя, оделся и съ*бался нах*й отсюда, — понизив голос, чтобы не слышали соседи, цежу я. Стены у нас картонные.

Толя оказывается огромной жирной тушей. Поднимается, как гора, на материном разложенном