Гончар из Заречья - Анна Рогачева

что-то наладить, улучшить. Тебе не подачку нужно, а точку опоры. Пусть самую кривую и гнилую. - Он выдохнул.

- А там… там все точки опоры рухнули. Им нужен не просто работник. Им нужна… закваска. Кто увидит не смерть, а пустые грядки. Не тишину кладбища, а тишину… ожидания. Пока семена взойдут.

Его слова падали в ночную тишину, как камни в черную воду. Они вызывали круги странного, трезвого понимания. Он был прав. Совершенно прав.

Я посмотрела на свои руки, освещенные багровым светом углей. Руки гончара, которые теперь знали тяжесть котла и нежность детского затылка. А потом представила себе эти руки, берущие комок холодной, заброшенной земли. Разминающие его. Сеющая семена в пустые грядки.

- Староста… Лука, говоришь? - спросила я. - Да. Дед. Ему за семьдесят. Потерял в мор двух сыновей и внука. Держится на одном упрямстве. Как дуб корявый, которого буря сломить не смогла. Он тебя прощупает. Жестко. Не жди ласки. - Я и не жду, - честно сказала я. - Жду шанса. - Шанс он, может, и даст. Испытательный срок. Дом какой-нибудь на отшибе. Скажет: «Живи, если выживешь. Если землю поднимешь - твоя». - Гриша встал, разминая затекшие колени. - Решай, Зоя. Утро вечера мудренее. Но если ехать - надо быть готовой не к трудностям. К отчаянию. К тому, что вокруг будут не живые люди, а тени. И зажечь в них свет… это самое трудное.

Он ушел, растворившись в темноте между телегами.

Я осталась одна. Точнее, не одна - с дыханием Ярика, с бескрайним звездным небом и с тяжелыми, но честными словами Гриши.

Пустые дома. Пустые грядки. Тени людей. Страх шевельнулся, холодный и липкий. Но я позволила себе его ощутить, а потом - отодвинуть. Как отодвигаешь ненужный ком глины от основного куска.

Я представила Заречье. Не как кладбище, а как… чистый лист. Страшный, трагический, но - чистый. Глину, замешанную слезами и смертью. Ужасный материал. Из самой испорченной, загрязненной глины, если ее правильно очистить, отмучить, дать время отлежаться, можно вылепить что-то прочное. Не ажурную вазу, нет конечно. Грубую, простую, но невероятно крепкую чашку для повседневного кваса. Ту, что не разобьется от любого удара.

И в этой чаше можно будет вырастить новую жизнь.

Я допила холодный, горьковатый чай до дна. Прижалась щекой к колючей, пахнущей дымом шерсти полушубка. Ярик во сне пробормотал что-то и крепче обнял меня за бок.

- Все будет хорошо, солнышко, - прошептала я ему и звездам. - Мы найдем наш дом. И мы вдохнем в него жизнь. Я знаю, как это делать.

Это была не бравада. Это было знание ремесленника, дошедшее из глубины души. Любую форму можно испортить. И любую форму - даже самую безнадежно испорченную - можно переделать. Нужны лишь три вещи: глина, огонь и бесконечное, упрямое терпение.

Глина у нас будет. Огонь - в нашей воле. А терпения… терпения у нас, выживших, было с избытком.

Глава 7

Утром нас, словно покрывалом, укутал холодный, влажный туман, поднимающимся от реки. Он скрыл от наших глаз всё белой пеленой, оставляя видимыми только наши телеги, стоящие по близости. Я проснулась от того, что Ярик ворочался и тихонько чихал, уткнувшись носом во влажный мех полушубка. Его лицо было бледным, но глазки уже проснулись - сон сбежал от него так же быстро, как и от меня.

Вскоре подошёл Гриша и, молча протянув мне ломоть черного хлеба и кусок соленого сала. - Ехать осталось недолго, но встречаться с Лукой на пустой желудок не стоит, сказал он.

Мы ели молча, прислушиваясь к тому, как просыпается обоз: звяканье упряжи, приглушенную ругань, фырканье лошадей. Туман начинал рваться под невидимым солнцем, превращаясь в косые, золотые лучи, которые пробивались сквозь кроны и рисовали в воздухе светящиеся тропинки. Было волшебно и тревожно одновременно. Осталось немного. Примут ли?

Когда тронулись, я смотрела вперед, туда, где должен был открыться вид на Заречье. Ярик, почуяв напряжение, сидел, не шелохнувшись, прижавшись ко мне.

Дорога пошла под уклон, огибая поросший молодым березняком холм. И вот, наконец, открылась долина. И Заречье.

Гриша не солгал. Оно не было похоже на кладбище. Кладбище - место упорядоченное, отмеченное памятью. Село было похоже на тело, от которого внезапно отхлынула жизнь, оставив лишь не затянувшуюся рану.

Деревня раскинулась по пологому берегу реки, широкой и полноводной. Дома действительно выглядели крепкими, срубленными из потемневших от времени бревен. Но