Развод. Грехи генерала - Аида Янг

— Валерия Михайловна, Андрей Викторович сообщил, что у вас семейный конфликт, который вышел за пределы дома. С вашей стороны поступило заявление по жилищному делу. Нам надо понять, есть ли там служебная составляющая или это часть бракоразводного процесса.

Я почувствовала, как Андрей едва заметно расслабился. Вот на это он и рассчитывал. Семейный конфликт. Обиделась жена. Ревность. Развод. Ничего для штаба.

Я открыла папку.

— У меня нет просьбы обсуждать здесь измену моего мужа, — сказала я. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. — Это больно, но это правда семейная часть. Я пришла из-за документов.

Северцев чуть приподнял бровь.

— Продолжайте.

— В жилищном деле нашей квартиры появилось заявление от моего имени. В нём указано, что я не имею имущественных претензий при разводе. Я это заявление не писала и не подписывала. В день, которым оно датировано, я была с сыном в детском отделении госпиталя. Есть запись в журнале приёма и выписка.

Роман Сергеевич спокойно передал копии юридическому офицеру.

Андрей повернул голову.

— Лера, ты сейчас понимаешь, что говоришь?

— Понимаю. Поэтому говорю при адвокате.

Северцев посмотрел на Андрея.

— Не перебивайте.

И вот тут я впервые увидела, как муж проглотил приказ. Не от меня. От старшего. От человека, перед которым его генеральская уверенность тоже имела границы.

Роман Сергеевич заговорил дальше:

— Кроме того, в деле отсутствует входящий номер на спорном заявлении. Есть фото журнала посещений жилищного отдела. В день появления документа отдел посещал подполковник Чернов. На следующий день после запроса из округа он пытался убедить сотрудника отдела решить вопрос как техническую ошибку.

Юридический офицер поднял глаза.

— Фото журнала у вас есть?

— Есть. Оригинал находится в отделе.

Андрей резко сказал:

— Чернов выполнял мои поручения по общим жилищным вопросам. Делать из этого преступление — смешно.

— Андрей Викторович, — Северцев произнёс это тихо, но в кабинете сразу стало холоднее, — здесь пока никто не смеётся.

Я достала телефон.

— Есть ещё запись разговора с Кристиной Роговой. Она беременна от моего мужа. В разговоре она говорит, что Андрей обещал ей квартиру. Также есть сообщения, где она пишет, что мне оставят деньги, если я буду вести себя нормально.

Андрей смотрел на меня уже без маски. В глазах стояла злость. Не раскаяние. Не стыд. Злость на то, что я вынесла наружу то, что он хотел спрятать в моей тишине.

— Ты опустилась до записей беременной девчонки? — спросил он.

Я повернулась к нему.

— Я опустилась до защиты своих детей и жилья. Ниже опускаться некуда, ты уже там всё занял.

Ольга Сергеевна тихо кашлянула, будто сдерживала улыбку. Северцев не улыбнулся. Но взгляд у него стал внимательнее.

— Включите запись, — сказал он.

Голос Кристины заполнил кабинет. Сначала резкий, нервный, потом почти визгливый.

Он обещал квартиру!

Эти три слова прозвучали так голо, что даже Андрей отвернулся к окну.

Запись закончилась. Несколько секунд все молчали.

Юридический офицер сделал пометку.

— Понадобится объяснение Роговой и Чернова.

Андрей резко повернулся.

— Вы серьёзно? Из-за семейного скандала вы будете таскать беременную женщину?

Северцев медленно посмотрел на него.

— Андрей Викторович, меня сейчас интересует не ваша беременная женщина. Меня интересует, как в жилищном деле супруги военнослужащего появился спорный документ без нормальной регистрации.

Мне стало больно от этих слов и одновременно легче. Наконец-то кто-то сказал главное. Не про женские слёзы, не про любовницу, не про возраст и позор. Про документ. Про то, за что Андрей не мог прикрыться словами: личное дело.

— Я требую, чтобы любые дальнейшие действия по квартире проходили только при моём личном участии и через моего представителя, — сказала я. — И прошу зафиксировать, что я не давала согласия на отказ от прав.

Северцев кивнул юридическому офицеру.

— Зафиксируйте.

Андрей сжал кулак на подоконнике.

— Павел Николаевич, вы же понимаете, что она сейчас мстит. У нас тяжёлый развод. Она обижена.

Я посмотрела на мужа и вдруг очень ясно увидела его. Без мундира, без прежней силы, без той большой фигуры, которой я столько лет заслоняла собственную жизнь. Мужчина, который попался не на любви. Не на страсти. Не на новой семье. На жадности и уверенности, что жена подпишет всё, что ей дадут.

— Да, я обижена, — сказала я. — И мне больно. Но подпись от этого не стала моей.

Северцев откинулся на спинку кресла.

— На время проверки любые движения по спорной квартире приостановить. Чернова вызвать на объяснение. Жилищному отделу обеспечить сохранность дела и журналов. Рогову опросить по факту её слов о квартире. Андрей Викторович, от вас письменное объяснение сегодня до восемнадцати ноль-ноль.

Андрей побледнел совсем немного. Кто не знал его, не заметил бы. Я заметила.

— Есть, — сказал он коротко.

Разговор закончился быстро. Северцев больше не удерживал нас. В коридоре Андрей догнал меня у лестницы.

— Довольна? — спросил он тихо.

Роман Сергеевич остановился рядом, но я ответила сама.

— Нет. Довольной я была бы, если бы мой сын не плакал из-за твоей лжи.

— Не прикрывайся детьми.

— Это ты ими не прикрылся, когда бегал по гостиницам.

Он шагнул ближе, но Роман Сергеевич сразу оказался между нами.

— Андрей Викторович, дальше только письменно.

Муж посмотрел поверх его плеча на меня.

— Ты думаешь, это конец?

— Нет, — сказала я. — Я думаю, это начало.

На улице нас ждала Ольга. Она вышла чуть раньше и уже говорила по телефону с Галиной Петровной.

— Дело опечатали, — сказала она, убирая мобильный. — Журнал тоже. Чернова уже ищут.

Я кивнула. Хотела сказать спасибо, но вдруг не смогла. В горле стояли слёзы. Не слабые, не беспомощные, а тяжёлые. От усталости. От того, что я выдержала кабинет, его взгляд, запись Кристины, собственный голос, который не сорвался.

Ольга всё поняла без слов.

— Лер, поехали домой. Тебе надо поесть.

Я почти рассмеялась.

— Ты как моя мать.

— В гарнизоне чужих матерей не бывает, когда мужики дурят.

Дома меня встретил Сёма. Выскочил в прихожую босиком, с растрёпанной головой.

— Ну что?

Я присела перед ним.

— Проверку начали. Квартиру пока никто не тронет.

Он выдохнул так, будто весь день держал воздух внутри.

Аня вышла из кухни с телефоном в руке.

— Мам, у нас новое.

— Что?

Она повернула экран ко мне. На странице Кристины появилась фотография. Она сидела в кафе, ладонь на животе, глаза мокрые, подпись длинная, жалостливая.

Иногда счастье приходится защищать от тех, кто не умеет отпускать прошлое. Я верю, что наш малыш родится в любви, несмотря на чужую жестокость.

Под постом уже собирались комментарии. Кто-то жалел её. Кто-то спрашивал, кто обидел. Кто-то писал сердечки.

Я смотрела на эту картинку и понимала: