Тлеющий пепел - Джаггер Коул

Я пошла за королем, и он это знает. И теперь он не остановится, пока не раздавит меня своим каблуком.

Я судорожно сглатываю, вздрагивая. Я перевожу взгляд с садовой дорожки, по которой Ноэль только что прошел в темноту вечера, на Брэддока МакКрида. Он холодно смотрит на меня, его огромная фигура обтягивает костюм, словно он профессиональный игрок в регби.

Отец Джулианы всегда был немного грубоватым, холодным и замкнутым... и это до того, как три года назад его бывшая жена и парень, с которым она изменяла, очень сильно подставили Брэддока. Возможно, его имя удалось спасти, и он восстанавливает свою империю. Но в его глазах все еще чувствуется холод. А челюсть напряглась еще сильнее.

— Я... сожалею об этом, — пробормотала я.

— Есть что-нибудь, о чем мне следует беспокоиться?

Я покачала головой.

— Нет, сэр.

— Элла.

Я приподнимаю бровь.

— Ты можешь не обращаться ко мне так. Ты уже не ребенок.

Я язвительно улыбаюсь.

— Я знаю.

— А Ноэль?

Я опускаю глаза. Брэддок тяжело вздыхает.

— Это твоя ошибка, Элла, — рычит он. — Ты полагаешь, что этот мир забыл, кто ты такая. Позволь мне сказать тебе, что это не так. Неважно, как сильно ты пала, насколько запятнанной они все тебя считают. Ты принадлежишь этому миру.

Я киваю.

— У тебя был выход. Ты была свободна. Твоя вторая ошибка, — ворчит он. — А что теперь?

Его рот сжимается.

— Теперь этот мир съест тебя заживо.

Через двадцать минут я еще раз поздравила Джулиану и Бастиана, пообещав, что в ближайшее время мы с ней встретимся, и поблагодарила их за прекрасный вечер. Затем я скрываюсь в тени у подъездной дорожки, уворачиваясь от парковщика и других выходящих гостей вечеринки, чтобы никто не понял, что на самом деле меня не ждет лимузин. Или даже автомобиль.

Я крадусь в темноте по полю на территории поместья, которым пользуется парковщик. Проскальзываю мимо припаркованных рядов гламурных и дорогих автомобилей класса люкс, принадлежащих другим гостям. Неожиданно распахивается дверца машины, и я поспешно забегаю за другую припаркованную машину, чтобы парковщик меня не увидел. Он отъезжает, чтобы подать автомобиль ожидающему гостю, и я вздрагиваю, прижимаясь к машине спиной.

Хмурюсь, пытаясь воспроизвести в памяти неприятную встречу с мужчиной, которого я ненавижу, к которой я оказалась неподготовленной.

Моя кровь бурлит.

Человек, которого я ненавижу, заставил мою кожу пульсировать жаром, а сердце сжаться, когда он прижал меня к стене.

Я нахмурилась, проклиная реакцию своего тела и отгоняя эти мысли. Я меняю каблуки на плоские туфли, которые взяла с собой. Затем встаю и поворачиваюсь, чтобы начать долгую прогулку в центр Суррея, чтобы успеть на поезд до Лондона.

Но тут мой взгляд падает на машину, за которой я только что пряталась: бордово-красный Mercedes-Benz Gullwing.

Мои глаза сужаются.

Этот автомобиль стоит полтора миллиона фунтов стерлингов, если его вообще можно найти в продаже. Это единственный в мире экземпляр бордово-красного цвета, изготовленный на заводе. И для его обслуживания требуется любящее прикосновение механика, живущего в Германии.

Откуда я все это знаю? Потому что эта машина раньше стояла на моей гребаной подъездной дорожке.

Она принадлежит Ноэлю Рэнсому.

Мои губы кривятся, и прежде чем я успеваю остановить себя, я отвожу правую руку назад и сильно бью туфлей, которую держу в ней, по капоту. Металл жалобно заскрипел, заводская бордово-красная краска откололась и потрескалась, когда каблук моей туфли вонзился в капот, как нож.

Черт.

Меня охватывает чувство холода, как у ребенка, который только что понял, что маркер, которым он рисовал на стене, — несмываемый. Я сглатываю и хватаюсь за туфлю, но она не сдвигается с места.

Черт. Черт.

Я прикусываю губу, пока смотрю на повреждения. Еще дважды пытаюсь выдернуть туфлю, но она не поддается.

Убегай, Золушка.

Я хмуро смотрю на туфлю, застрявшую в машине. Да, к черту это. И к черту его.

Я бросаю вторую туфлю в сумку, поворачиваюсь и направляюсь в темную сельскую местность Суррея.

Спустя три часа, после долгой прогулки, поезда, метро и автобуса, я снова в Восточном Лондоне, отпираю дверь в свою дерьмовую квартиру.

Я уставшая, грязная и морально разбитая. Практически сбрасываю платье на пол, прежде чем вспоминаю, что оно мне не принадлежит. Я вешаю его, мысленно помечая, что завтра отдам его в химчистку и по возможности в недорогую. Затем я переступаю порог отделанного плиткой помещения, в котором на площади три на три фута расположены душ, туалет и единственная в квартире раковина.

На мгновение, после душа, я останавливаюсь, чтобы посмотреть на свое отражение в зеркале на двери ванной. Мой взгляд опускается на шрам на левой груди, прямо у сердца — на буквы, навсегда выгравированные на моей коже.

Не выгравированные. Выжженные.

Я закрываю глаза, в голове мелькают воспоминания о пожаре и пепле. Дыме и криках. Я вздрагиваю, мои глаза распахиваются, чтобы ощутить, как это слово царапает мою кожу.

Déter.

Когда-то давно слово «Déter» означало «Déterminé» — «решительный» с французского. И тогда это не было выжжено на моей коже. Это слово было сделано из серебра и висело на тонкой цепочке на моей шее — подарок отца, принадлежавший когда-то моему прадеду.

Примерно через год после того, как я его получила, мой отец купил мне маленькое серебряное ожерелье с маленькой подвеской в виде туфельки на каблуке — «хрустальная туфелька для моей принцессы», — говорил он. В конце концов, я сняла его с маленькой цепочки, на которой оно висело, и добавила к своему колье Déterminé.

Когда загорелся мой мир, буквы и подвеска в виде туфельки, будучи серебряными, передали жар этого огня прямо в мою кожу. Или, по крайней мере, некоторые из них. В ту ночь я ложилась спать в майке, поэтому, хотя вторая половина Déterminé, по-видимому, была выжжена на ткани, первая половина вытатуировалась на моей коже вместе с формой каблука.

Остальные мои ожоги от той ночи исчезли. Опаленные кончики моих ресниц и волос отросли.

Но слово так и не исчезло.

Как целое слово, Déterminé придавало мне силу. Оно обозначало меня как решительного, может быть, немного настойчивого человека. Но Déter почему-то стало проклятием, особенно когда я поехала в Хемлок Эстейтс, и другие девочки увидели это.

Для них, особенно если кто-нибудь догадывался — или думал, что догадывается, — почему меня тут держат, это звучало как «сдерживание». Я не была сильной и решительной, с которой нужно считаться. Я была сдерживающим