Приключения наследницы - Лариса Кондрашова

Если бы только я могла предвидеть, чем закончится наша встреча с Осипом! Но пока я пребывала в полной уверенности, что без труда наведу порядок в своем имении, и приказала Сашке выпрягать из кареты лошадей.

Он согласно кивнул и занялся лошадьми, а всех, кто приехал со мной, я пригласила в дом, еще раз извиняясь за то, что не знаю, какой прием их здесь ждет.

Джим тоже спешился и протянул повод подошедшему Сашке.

– Не беспокойтесь, господин Веллингтон, пригляжу я за вашим Тимом, – сказал тот.

Внутри дома было холодно и сумрачно. С первых шагов на нас повеяло разрухой, хотя я еще не понимала, откуда пришло это ощущение.

Мы вошли в пустой гулкий вестибюль. Показалось странным, что одна из стен – зеркальная – была цела, хотя ни вешалки, ни банкетки – ничего из мебели здесь не имелось.

Налево от вестибюля располагались комнаты наших слуг. Тех, что всегда должны быть под рукой: убирать комнаты, одевать господ по утрам, готовить их ко сну, приносить завтрак в постель. Да мало ли. Коридор в эти комнаты из вестибюля не был виден – для того по замыслу отца архитектор предусмотрел некий выступ стены, перед которым виднелась ниша со скульптурой жизнерадостной лесной нимфы.

Сразу за вестибюлем у нас был парадный зал для званых обедов, но я решила вначале пойти направо, туда, где была уютная гостиная – в ней мы любили собираться семьей и с близкими друзьями, паче чаяния они случались в это время в гостях.

Подалее, за следующей дверью, была комната, где в прошлый раз по приезде в Дедово жила я.

Мои гости отправились следом за мной – не могла же я наказать им остаться, под предлогом того, что вначале я сама все осмотрю. Тем более что и посадить их пока было некуда.

Но может, в гостиной они могли бы подождать, пока я распоряжусь накормить нас и подготовить для всех комнаты.

Едва я потянулась к двери гостиной – Веллингтон тут же подскочил и с поклоном открыл ее. Мы все почти одновременно шагнули в дверь и остановились, не сделав и двух шагов. Оказалось, пустота вестибюля была не случайна. Кто-то неизвестно для каких целей вытащил из комнат дома всю мебель!

Куда подевались оттоманки и изящные легкие кресла на гнутых ножках, которые мой отец привез из Италии? Где теперь ковры и гобелены? На одной из стен гостиной, к примеру, висела огромная и ужасно дорогая шпалера, изображавшая одну из битв крестоносцев. Я до сих пор помнила споры моих родителей и сетование матери на то, что за сумму, потраченную на этот шедевр, можно было купить село с сотней крепостных.

Тогда отец, смеясь, заметил:

– А что можно купить на изумруд, подаренный тебе моей матушкой?

Помнится, мама тут же замолчала, будто смутилась. Сказала:

– Ну ладно, пусть висит!

Но теперь не было этой шпалеры. Со стен исчезли даже штофные обои, и теперь гостиная напоминала помещение, оставленное после стоянки варварами.

Как, оказывается, страшно, приготовившись не к самому лучшему – граф Зотов ведь говорил, что французов здесь не было, вот я и обрадовалась, – застать положение вовсе ужасным. А я не только приехала в имение сама, но и привезла с собой гостей, в полной надежде на то, что наше поместье не разорено. Тогда куда все делось и почему до сего момента, кроме Марьи, сюда не явился никто из наших слуг?!

Ко всему прочему где-то задерживался Сашка. Я подошла к окну, выглянула в сад – никого.

Аксинья, видя мое смятение, взмолилась:

– Матушка, княжна, позвольте мне посмотреть, может, где какой табурет или стул отыщется?

– Да, иди, иди, – поспешно согласилась я.

Заниматься поисками пропавшей мебели в присутствии гостей казалось мне неподобающим занятием для хозяйки дома.

– Позвольте и мне сопроводить вашу служанку, – предложил Джим Веллингтон, в то время как Хелен смотрела вокруг широко раскрытыми глазами и лишь приговаривала: «О, my God,[2]о, my God!»

– Да-да, пожалуйста, – повторила я, все еще ошеломленная увиденной картиной.

Вернулись они обратно довольно быстро. Причем Аксинья осталась у двери, а Джим подошел ко мне и сказал почему-то вполголоса:

– Думаю, ваше сиятельство, вам это нужно увидеть.

И пошел, забыв даже пропустить меня вперед.

Я услышала, как Зимин проговорил, обращаясь к Хелен:

– С вашего позволения!

И тоже поспешил за нами.

– Подождите! – крикнула Хелен. – Мне страшно оставаться здесь одной!

И она припустила следом за нами.

Я думала, что меня уже трудно чем-нибудь удивить в моем родовом гнезде – однако, как выяснилось, я ошибалась!

Бывшая танцевальная зала, огромная комната, которая в большинстве своем пустовала – разве что кто-нибудь садился поиграть на фортепьяно, – теперь была просто забита мебелью, которую стащили сюда из многих других комнат. Столики, пуфики, диванчики, огромное трюмо – все было здесь.

Дальняя же часть комнаты оказалась выгорожена, отделена огромным, видимо, наспех сооруженным занавесом, для которого и использовали шпалеру из гостиной.

Чтобы подтвердить свою догадку, я отдернула занавес и точно: обнаружила здесь родительскую кровать под балдахином. Судя по смятому постельному белью на ней, кровать использовали по прямому назначению. Причем две подушки, хранящие еще следы голов, говорили о том, что некто на этой кровати спит не один.

Я вообще ничего не понимала. Если бы я наверняка не знала, что у нас нет родственников, то подумала бы, что кто-то из них, не дожидаясь моей смерти – ведь, кроме меня, прямых наследников не было, – поспешил вступить в наследство, потому поселился в нашей усадьбе, никого не ставя о том в известность. Просто занял его, и все.

– Что здесь происходит, кто бы мне объяснил, – прошептала я в задумчивости.

– Не беспокойтесь, ваше сиятельство, разберемся! – браво откликнулся Зимин, и мне опять легче стало от того, что в такой странной, да что там, невероятной ситуации я не одна.

Немного погодя мы услышали шаги и к нам вошел наш староста в сопровождении Марьи.

Герасим имел вид еще более плачевный, чем Марья. Раньше он всегда был одет в вещи добротные. Отец считал, что по тому, каков вид у слуг, можно судить об их хозяевах. Теперь же на старосте оказалась какая-то худая одежонка, явно с чужого плеча, вся в заплатах, да и та висела, как на колу, потому что потерял Герасим в весе фунтов 35–40 и стал напоминать ходячий скелет.

Едва увидев меня, он рухнул на колени и зарыдал:

– Простите, княжна, матушка, простите раба своего неразумного. Не сумел, не сберег, не смел противостоять супостату...

– Что ты, Герасим, немедленно поднимись! О каком супостате ты говоришь? Разве в нашем имении француз побывал? Мне говорили...