Противофаза - Евгения Пастернак

Мужчина взял мою руку и начал интимно ее поглаживать. И тут меня накрыла такая волна эмоций, что я чуть не упала со стула. Краска бросилась в лицо, по спине заструился холодный пот. Господи, боже мой! Ну почему, почему мне даже в голову не пришел такой расклад событий! Как я могла так опозориться! Я же все предусмотрела, мне казалось, что я предвидела каждую мелочь, а такая очевидная вещь даже не мелькнула в голове.

Я внимательно смотрела на мужчину, который сидел напротив.

– Сколько вам лет?

Он замялся.

– Сорок два.

– Вы писали, что живете на серой ветке. А где?

– На «Алтуфьево». Катя, почему на вы? Неужели я тебя так разочаровал? На тебе лица нет.

– Извините. Извини. Я… Я… У меня… Простите, я сейчас.

Совершенно неожиданно для себя самой я сорвалась с места и практически выбежала в холл, а оттуда на улицу. Пошел снег, все вокруг стало похоже на новогоднюю сказку, снежинки в огнях рекламы сияли разноцветными огнями. Меня трясло, но холода я не чувствовала. Стояла у подъезда и тихо выла от ярости, от осознания собственной глупости, от стыда за то, что писала в письмах совершенно незнакомому человеку.

– На, возьми.

У меня перед носом оказался платок.

– Спасибо.

Оказывается, я еще и плакала.

– Пойдем внутрь, ты простудишься. Я посмотрела на своего кавалера.

– Вас… тебя правда зовут Андрей?

– Да. Катя, что происходит? Почему ты плачешь?

– Соринка в глаз попала.

– А-а-а. Понятно… Если тебе лучше, может быть мы пойдем внутрь, а то холодно.

– Да. Лучше. Пойдем.

Никогда не думала, что человека может удовлетворить такое идиотское объяснение.

Внутри мы уселись за столик, и Андрей начал вести светскую беседу. И я поняла, что ничего не знаю об

этом человеке. Я не с ним переписывалась! Для меня он абсолютно чужой мужик, достаточно импозантный, но совершенно несимпатичный, и уж тем более не вызывающий никаких сексуальных мыслей.

Андрей же был настроен весьма игриво, норовил погладить под столом ножку, а при упоминании десерта картинно закатил глаза и принялся облизываться. Видимо считал, что выглядит очень эротично. Никогда не видела ничего нелепее, чем сорокалетний лысеющий мужик, плотоядно причмокивающий над недоеденным мороженым.

Последние полчаса я просто изнывала, совершенно не представляя, что делать дальше.

– Может, мы уже пойдем? – игриво подмигивая спросил Андрей.

– Да, конечно.

Нога за ногу я выволоклась из ресторана.

– Подожди меня здесь, я машину поставил на соседней улице, сейчас подъеду.

Это был мой шанс! Как только он скрылся за углом, я рванула в противоположную сторону, какими-то переулками вылетела на Тверскую, но до метро по инерции бежала не останавливаясь. Перевела дух только в вагоне.

Я не испытывала никаких угрызений совести, честно говоря, я вообще ничего не чувствовала. Только сейчас я начала соображать, что если это был не Сергей, и вся моя пламенная переписка была не с ним, то что сейчас делает настоящий Сергей, я не знаю. По телефону мы последнее время совершенно не разговаривали. Он даже не поинтересовался, когда я приезжаю и нужно ли меня встречать.

Дома у Наташи я первым делом налила себе водки. Вторым – кинулась к компьютеру и написала Сергею письмо, о том что приезжаю завтра, но встречать меня не нужно, поеду сразу на выставку, а вечером позвоню. Третьим – дрожащими руками открыла ящик, с которого писала Андрею, и удалила его. После этого свернулась калачиком на диване и стала ждать подругу. Так и уснула.

* * *

Приехал заранее. Запарковался подальше – не хватало провалить тщательно продуманную комбинацию из-за того, что Катя узнает мою машину. Подняв воротник, принялся кружить, пока не занял идеальную позицию для наблюдения.

Через полчаса я замерз. Моя знакомая незнакомка все не объявлялась. Это было не в Катиных традициях. Она могла опоздать на 10-15 минут, но не больше. «А вдруг она пришла, а я ее отсюда не вижу? – вдруг сообразил я. – Стоит, небось, мерзнет». Я, забыв о скрытности и эффекте неожиданности, принялся бродить меж людей, высматривая рыжую челку. Кати негде не было.

Я так нервничал, что не среагировал, когда меня позвали. С другой стороны, я всегда медленно реагирую, когда меня называют Андреем.

– Андрей? – вопросительно повторила дамочка бледного вида. – Я Катя. Мы с вами переписывались.

Я оцепенел.

– А я смотрю: вы или не вы, – тетка напряженно улыбнулась. – То есть ты. Я непонятно себя описала, да? Вот смотрите… смотри: синий платок, рыжая челка, сапоги фасные.

Я продолжал изображать памятник дочерям Лота.

– Ой, я, наверное, обозналась.

– Да нет, – очнулся я. – Все правильно. Я Андрей. Вы Катя. Я просто опоздал, извините.

«Зачем я вру? – в панике пронеслась мысль. – Она же сказала, что заметила меня!»

– Работа, – продолжал я тем не менее импровизировать. – Совещание. А потом важная встреча.

– А, – сказала Лжекатя, – понятно. Мы помолчали.

– Много работаете? – продолжила беседу дама. – Устаете?… Устаешь?

Тут я заметил, что бедолага от холода даже не синяя, а зеленоватая. Ее следовало немедленно отогреть. И накормить.

– Что мы тут стоим? – я с облегчением взялся за решение конкретной проблемы. – Поехали перекусим. У меня тут машина за углом.

В салоне мы практически не разговаривали. На робкие попытки девушки начать разговор я отвечал бодро, но, по-моему, невпопад. Серия больше чем из двух вопросов-ответов не получалась. В тепле ресторана стало немного полегче. Я даже смог рассмотреть объект моей эпистолярной страсти. Это было худое, потрепанное жизнью создание. Изо всех сил Катя-новая пыталась выглядеть непринужденной, но только после второго бокала мерло она перестала путаться между вы и ты. Волосы были, конечно, рыжие, но… Такого рыжего в природе не встречается. Подобный оттенок можно получить, только тщательно вымочив паклю в перекиси водорода и залив ее очень искусственным (то есть крайне неестественным) красителем.

У моей Кати рыжесть была не цветом волос, а состоянием души, темпераментом и жизненной философией. Новенькая носила свою рыжесть как паранджу.

Все остальное тоже подействовало отталкивающе. Хотя потом я пытался восстановить, чем мне не угодила ее внешность – и не понимал. Все там было в порядке. И лицо, и грудь, и ноги, как писал классик, пока не попал в руки литературного редактора. И говорила она что-то умное. Даже, наверное, смешное. Помню, в некоторых местах я посчитал необходимым улыбнуться. В ответ бедняжка хохотала с такой готовностью, что хотелось плакать.