Клонированная любовь: Как две капли - Алексей Борисов

— Почему ты удивляешься? — Я даже слегка обиделся. — В конце концов, мне нет еще и сорока пяти! Артисты вон в мои годы мальчиков играют, на молоденьких женятся, — передразнил я ее чуть-чуть.

— Что же ты мне раньше не сказал? — Ира куксилась все сильнее, и я даже слегка пожалел, что затеял этот розыгрыш. — А я тебе тут докучаю! Расскажи хоть, какая она?

— Ну, так, ничего, — напряг фантазию. — В общем, девяносто — шестьдесят — девяносто. Лет тридцать.

— Счастливчик! А я-то думала… — Ирина отвернулась к книжному шкафу, но не сумела скрыть, как у нее напряженно приопустились кончики губ. Несколько минут она молча перебирала книги на полке, и я решил уже, что мою шутку благополучно «проехали», как она переспросила: — И давно вы?

— Больше месяца, — продолжал я изображать заправского казанову.

— И что? Может, вы и свадьбу… того… устроить решите?

— Э-э, этот вопрос у нас не поднимался, — продолжал я творить экспромты. — Такая женщина! — добавил в сочинительском пылу. — Абсолютно безоглядная! Не признает никаких формальностей!

— Да-а? — протянула Ирина. — Везет же некоторым! То-то я и смотрю, ты последнее время весь будто светишься! Все думала… Хотела… А ты!.. Что ж, good luck! Пойду, пожалуй! Мне пора.

Она отвернулась от шкафа и понуро потащилась в прихожую. Сообразил, что уходит, только когда услышал, как она застегивает сапоги.

— Ирина, ты уже?

— Да, надо забежать к Людке за конспектом.

Я поспешил в прихожую, но она уже стояла, отвернувшись, и сосредоточенно возилась с задвижкой.

— Ирина, чай же хотели еще попить! — И только когда за ней захлопнулась дверь и я проводил взглядом в окно ее зябкую спину в демисезонном пальто, сообразил, что ни за что ни про что обломал девчонке свидание.

Потянулись хмурые дни ранней весны. Тусклые, пронизанные ощущением утраты, сначала — почти незаметным, потом — всеохватывающим. Надо же, был маленький, уютный мирок, в котором мне отводилась приятная и даже почетная роль доброго домового, старого ворчуна, хранителя мимолетного счастья, а я одним неудачным движением все разрушил. Идиот старый! Устроил экспромт! Не умеешь шутить — не шути…

Вновь, как в декабре, начал слоняться перед и после занятий по университетскому двору. Понурый, как побитый пес, хлюпая талой водой в старых текущий ботинках. Сморкаясь, кашляя и чихая. Встречая насмешливые взгляды каких-то девчонок, может быть, тех самых, которых зимой выгуливал на лыжах по заснеженному лесу. Тогда у меня даже не хватило соображаловки запомнить как следует их лица, поинтересоваться именами — вечный растяпа! И сейчас они хихикают надо мной, и не подойдешь, не спросишь про Ирину! Да и что спросить? Почему она ко мне больше не приходит? А с какой стати она должна ко мне, старому обалдую, ходить? Она делилась со мной своей щедрой радостью, своей молодостью, своим юным восторгом, а мне вздумалось над ней шутить. Вот и дошутился! И нечего отираться возле университета. Везет лишь единожды, и птица счастья два раза подряд на один и тот же шесток не садится.

…Вновь Ирина забежала ко мне только недели через три. Занесла недорогой вафельный торт, была неестественно оживлена. У меня сразу сложилось чуточку тревожное предчувствие, и не из-за того, о чем она, как я догадывался, будет просить, а из-за чего-то другого.

Пили чай, Ирина много смеялась. Где-то на середине второй чашки, состроив уморительную гримаску и стрельнув глазками, она с уклончивым вызовом бросила:

— Ну, как у тебя с этой… Девяносто — шестьдесят — девяносто?

— Какие девяносто, Ира, могут быть в моем возрасте? — торопливо забормотал я, стремясь как можно скорее замять ту историю. — Неужели ты не поняла, что я шутил?

— Так я и поверила! Шуточки же у тебя. — И она перевела разговор на приближающуюся сессию, на преподов.

Я переспрашивал, пытаясь с искусственным интересом вспомнить, кто из знакомых ей педагогов преподавал еще в мои студенческие годы и как они сейчас. Потом она стала собираться, начала подкрашивать губки, я встал, чтобы помыть посуду. Помню, продолжал рассказывать ей, как прикалывались друг над другом в стройотрядах, мазали по ночам мордасы зубной пастой, прибивали шлепанцы к полу — «как пошел, так и упал».

И в это время она неожиданно и совершенно беззвучно подобралась ко мне сзади, прильнула к спине, обхватила руками, запустила ладошки под рубаху:

— Ого, какой ты мохнатый, мой большой северный медведь! — И я вдруг почувствовал, какие у нее упругие, ощутимо весомые сосцы, и что она буквально буравит мне ими спину, разливая по всему телу странное, незнакомое, дурманящее тепло. — Неудивительно, что на тебя вешаются всякие!

— Ирка, ты что?! Да никто не вешается, пусти! Я же посуду мою!

А она жалась все сильнее и хриплым шепотом вливала слова в ухо:

— Твоя маленькая хищная росомаха пришла к тебе с заключительной просьбой, о мой большой полярный медведь!

Жар охватил череп, выворачиваясь, я расплескал воду, опрокинул табуретку.

— Что? Что? Говори!

— Ничего особенного. — Ирина покорно отступила. — Просто надо помочь одному очень славному человечку…

— Это кто же?

— Одна моя подруга. Ей страшно не везет с парнями. Не то чтобы страшненькая… Но завтра у нее будет последний шанс… А мы с тобой тем временем сходим на оперетту. Ты ведь любишь оперетту?

— Какую оперетту? — До меня все еще не доходил смысл сказанного, конечно, не про оперетту, а про подружку.

— «Сильва». Известные московские артисты едут сюда косить капусту. У меня как раз есть два билета.

Я пытался протолкнуть какой-то ком в горле. Они что, хотят превратить мою берлогу в притон какой-то? Проходной двор? Наверное, мои мысли отразились у меня в глазах. Во всяком случае, Ирина, совсем по-детски надув губки, обиженно протянула:

— Мой большой северный медведь! Неужели ты не хочешь сходить со мной в театр? А я так мечтала! — Она вновь подобралась ко мне, подняла руки, поправляя на мне вздыбленный ворот рубашки, и чуть-чуть вращала при этом туловищем вокруг позвоночного столба, совсем как девочка-третьеклассница, читающая стихотворение, и я отчетливо видел, как, вычерчивая напряженными сосками зигзаги с исподней стороны блузы, тяжко покачиваются ее груди — нынешнее поколение светских львиц внедряло моду на пренебрежение нижним бельем. — Ну, я тебя очень-очень прошу!

— Ирина! — Мой голос совершенно неожиданно сел. — Если я когда-то и позволял тебе, — начал было сипло выговаривать, — то это вовсе не значит… — И тут до меня дошло, что эта ее просьба — мой последний шанс, что, если я буду и дальше кочевряжиться, она просто уйдет и действительно больше не придет. И, в конце концов, какое мое собачье дело, кто, с кем, где, в какой позе, если она — моя доченька — в это время будет рядом со мной! Да и что, я — такой блюститель нравственности, что не могу уступить, когда меня так просят? Словно разбуженный внутренним толчком, внезапно перевел разговор совершенно на другие рельсы: — Ирка, но ведь эти билеты — целое состояние! Я же не могу так просто, как какой-нибудь альфонс… Я и так… ты мне столько всего… И этот музыкальный центр…