Гнев изгнанника - Монти Джей

Слезы застилают мне глаза, и я чувствую влажное тепло ее поцелуя на лбу, ее пальцы, гладящие мои волосы.

— О, мой милый огонек, ты в порядке. В порядке.

Эти слова удерживают меня, каждое проникает вглубь, возвращая меня в реальность.

Моя мама здесь.

Я не одна.

Я не умерла.

В тумане проносятся воспоминания: кривая улыбка Окли, холодный металлический стул, удушающий запах бензина. Его руки на мне, боль пронзающая голову.

Огонь.

Последнее, что я помню, – это языки пламени, лижущие стены, густой дым в воздухе и чувство отчаяния, настолько острое, что до сих пор не уходит из груди. Я сбежала? Или меня вытащили, полумертвую и едва дышащую?

Окли мертв. Окли умер.

Я убила его. Я…

— Папа? — хриплю я, пытаясь повернуть голову, но это слишком тяжело.

Все болит, черт возьми.

Боже, что за чертовщина.

Я чувствую, будто мое тело засунули в блендер и размололи в кашу. Даже зубы болят.

— Здесь, милая Фи, — голос отца звучит с трудом, как будто он часами сдерживал слезы.

Он подходит ближе, его широкая фигура закрывает от меня резкий свет. Его глаза красные, морщины на лице более глубокие, чем я помню, но его присутствие твердое, непоколебимое.

— Ты нас до смерти напугала, — шепчет он, проводя большим пальцем по щеке, которая не пульсирует от боли.

Я пытаюсь улыбнуться, но получается только кривая гримаса, и я откидываюсь на подушку.

— Решила подразнить вас.

Я так устала, что даже дышать кажется слишком тяжелым.

— Я пойду скажу всем, что она проснулась, — говорит мама, снова крепко сжимая мою руку, и ее аромат клубники окутывает меня, когда она наклоняется, чтобы снова поцеловать меня в лоб. — Я люблю тебя, моя милая девочка.

Я прижимаюсь к ней.

— Я люблю тебя больше.

Когда она идет к двери, я смотрю на нее сквозь полузакрытые глаза, чувствуя, как меня тянет вниз усталость. Папа остается рядом, его присутствие утешает меня и одновременно напоминает обо всем, что произошло. Его пальцы скользят по моим волосам, нежно, но дрожа, как будто он боится, что я развалюсь под его прикосновением.

Туман в моей голове начинает рассеиваться, и я смотрю на папу широко раскрытыми глазами, чувствуя, как паника наполняет грудь.

— Папа, Джуд не имеет к этому никакого отношения, — вырываются из меня слова, сбиваясь в бессвязную болтовню. — Он не причастен. Он и Окли не…

— Я знаю, знаю, — его голос спокоен, ровен, даже когда его пальцы нежно разглаживают морщинку на моем лбу. — Эй, все в порядке.

— Где он? Он в порядке?

Слова вырываются из моего рта, неровные и беспорядочные, и внезапное учащение сердцебиения заставляет заработать монитор рядом со мной. Писк становится быстрым, резким, в такт нарастающей панике, сжимающей мою грудь.

— Джуд в порядке. Он прямо здесь, рядом – не уходил с тех пор, как тебя привезли сюда два дня назад, — он издает небольшой хрип, и в его голосе проскальзывает нотка сухого юмора, пробивающаяся сквозь беспокойство. — Хотя от него начинает попахивать, и это пугает медсестер.

Уголок моего рта дернулся, слабая попытка смеяться быстро превратилась в кашель.

— Я никогда… — папа давится воздухом, затем прочищает горло от эмоций, застрявших там. — Я никогда не хотел, чтобы мое прошлое, моя работа, повлияли на эту семью. Я должен был лучше защищать вас.

Вот чего я пыталась избежать все эти годы – видеть, как мой отец носит мое бремя как свой личный терновый венец. Я наблюдала, как он сражался в битвах, о которых не просил, которые я вызвала своей безрассудной потребностью сжигать все, что слишком приближалось ко мне.

— Папа, пожалуйста, — шепчу я. — Это не твоя вина.

Слезы тихо стекают по его щекам, а в глазах бушует буря сожаления и муки. Он быстро вытирает их, как будто стесняется показать мне свою боль, но я слабо протягиваю руку и беру его ладонь.

Когда мои пальцы обхватывают руку отца, я чувствую шероховатость его кожи – текстуру, образовавшуюся от многих лет трудных решений и тяжелого бремени. Его вина давит на комнату, душащая своим весом, и это невыносимо.

— Прости, Фи. Прости меня. Это моя вина. То, что Окли сделал с тобой на том складе, не твоя вина. Это моя вина. Это не имело к тебе никакого отношения. Я просто… Я…

— Папа, все в порядке, — прерываю я его, сжимая его руку. — Все в порядке.

Осознание этого ударяет меня как удар в живот. Он не знает. Не знает о той ночи на Хэллоуин. Не знает о том удушающем стыде, который с тех пор засел в моей груди, гноясь как открытая рана. Я делаю дрожащий выдох, плечи опускаются под тяжестью секретов, которыми я слишком боялась поделиться.

На мгновение мне кажется, что это небольшое облегчение. Если бы он знал всю правду, не думаю, что я смогла бы вынести его взгляд – взгляд, который из вины превратился бы в разбитое бессилие.

Достаточно того, что он винит себя за это. Но изнасилование? Этого я не могу ему рассказать. Это слишком больно, слишком уродливо, слишком переплетено со всеми частями меня, которые я пыталась похоронить.

Это шрам, который я скрывала даже от самой себя, маскируя его гневом и безрассудством.

— Я так люблю тебя, милая Фи.

— Я тоже люблю тебя, папа.

Когда я снова просыпаюсь, в комнате темно.

Окутанная слабым светом мониторов и приглушенным гудением оборудования, я медленно моргаю, привыкая к полумраку, и чувствую, как тело болезненно тяжелеет на тонком больничном матрасе.

Но потом я вижу его.

Джуд сидит на стуле у двери, локтями опираясь на колени, пальцы запутались в еще влажных волосах. Должно быть, он принял душ – вероятно, первый за несколько дней. Волосы спадают на лоб, темнея от влаги, и он выглядит одновременно изможденным и болезненно красивым.

Мое сердце сжимается при виде его, – этого мальчика, который должен был быть моим врагом, но каким-то образом стал единственным человеком, которого я не могу потерять.

— Одиночка.

Джуд поднимает голову, его глаза встречаются с моими.