И телом, и душой - Екатерина Владимирова

— Куда ты?… — сипло проговорил он, касаясь сухими губами изгиба ее шеи.

— Отпусти меня.

Холодный, пустой, равнодушный, чужой голос. Не ее.

Он вздрогнул, лишь сильнее сжимая ее горячими руками.

— Нет, — бессильно выдохнул он, уткнувшись носом в область шеи, вдыхая аромат ее волос. Словно в последний раз, не в силах им надышаться, запомнить, ощутить каждой клеткой презренной души.

— Отпусти! — громче, яростнее, жестче повторила она. — Отпусти! — уже кричит, почти не сдерживается, вырывается, бьется в его руках. — Отпусти меня!

И он не выдерживает напора. Отпускает. Разжимает объятья, невидящим взглядом следя за тем, как она вскакивает с кровати, беспорядочно поправляя на себе разобранную, сбившуюся в клочья одежду. Порванные чулки, мятую юбку, разорванную блузку. Прикрывая грудь и оголенные ноги.

Руки ее дрожат, сильно, она едва справляется с одеждой. На него не смотрит вообще.

Максим, чертыхаясь в голос, поднимается с кровати следом за ней. Хочет протянуть к ней руку, чтобы вновь прижать Лену к себе, к груди, туда, где взволнованно, отчаянно и громко стучало сердце. Успокоить ее, утешить. Чтобы не видеть ее слез, не чувствовать кожей ее дрожи, не слышать глухого биения сердца, не ощущать этой кричащей, режущей боли в груди.

— Лена…

— Не подходи ко мне! — истерично закричала она, отскочив от него. — Не подходи!

И его рука безвольно повисла вдоль тела.

— Бл**!!! — не стесняясь, выругался он и опустил взгляд.

Виски сдавливает болью, он почти не может ее выносить, разрывает, бьет, колотит. Вворачивает.

— Не подходи… — шепотом говорит Лена, продвигаясь вдоль стены, глядя сквозь него.

Еще мгновение, и он видит, как она трясущимися руками дергает ручку двери, находясь к ней спиной, и выскакивает из комнаты. А еще через мгновение он слышит, как щелкнула задвижка в ванной.

А он, грубо ругаясь в голос, матерясь последними словами, клянет себя на чем свет стоит и не находит себе места до тех пор, пока не слышит ее голос. А не слышит он его долго. Она не отвечает ему.

— Лена? — стучит он в дверь костяшками пальцами. Она не отвечает. — Лена, с тобой все в порядке?…

А ты как думаешь, мерзавец!? Как — она?!

И ненависть к себе вновь пронзает его до основания. Руки сжимаются в кулаки, он налегает на дверь.

— Лена, ответь мне… — шепчет он неустанно. — Ответь. Пожалуйста. Лена!.. — но она по-прежнему молчит.

А он начинает барабанить по двери кулаками, желая достучаться до нее, воззвать к ней, дождаться ответа. Он себя почти не контролирует, не понимает, что делает даже тогда, как слышит треск деревянной панели и щелчок ломающейся задвижки.

Он сходит с ума от единственной потребности — услышать ее голос. А она молчит.

— Лена!.. — кричит он, лбом касаясь двери, слушая разрывающие виски удары сердца. — Ответь мне…

И она, наконец, отвечает. Всего четыре слова. И они душат его, убивают.

— Оставь меня в покое.

Острый комок в горле мешает ему говорить. Он почти не дышит, пульс бьется в венах. Виски рвутся от гноящейся боли. А в груди зияющая пустотой дыра.

— Давай поговорим?… — гортанно предлагает он, стискивая зубы.

Знает, что она ему ответит, но ждет, прислоняясь горячим лбом к двери.

— Оставь меня в покое! — громче, жестче, отчаяннее повторяет она. — Уйди!

И он уходит. Круша все на своем пути. Ненавидя себя, презирая.

Она так и не посмотрела на него больше.

И он с этого дня больше не смотрится в зеркало.

А сейчас, беспокойно меряя быстрыми резкими шагами кабинет, теперь казавшийся тюремной камерой, сузившейся до размеров игольного ушка, Максим понимает, что сердце так сильно стучит в груди, что вот-вот, кажется, вырвется из горла окровавленным клочком разодранной души, разбившись около его ног.

Все сливается в одно большое серое пятно, заполняет собой все пространство кабинета, маленького, узкого, наполненного звучной тишиной и бешеными ударами его сердца, готового разорваться на части. Кажется, эта серость заползает вместе с воздухом в легкие, мешая сделать полноценный вдох, и Максим начинает задыхаться, жадно, с силой втягивая в себя кислород. А перед ним ее бездонные холодные глаза, бледное осунувшееся лицо с дрожащими губами и раздирающий душу крик.

И он с новой силой начинает себя ненавидеть. Снова.

Он предал ее. Он ее обманул. Не один раз, и не два. Он делал это всю жизнь. Все девять проклятых лет, когда считал себя, во всей видимости, богом. Когда унижал своими изменами, когда убивал обвинениями, когда, уверенный в своей правоте и безнаказанности, постоянно безвинно наказывал лишь ее.

Она позволяла ему считать себя правым, и он слепо верил в эту истину!

Но это его оправдывает! Ничуть не умаляет его вины, его предательства. Это лишь усугубляет вину.

Боже, как же он виноват перед ней!

Казалось, он задохнется, если сейчас, в эту самую минуту не вдохнет. Галстук и воротник рубашки стал давить, сжимая горло, будто тисками, и Максим дрожащими пальцами, матерясь вслух, стал освобождать путь кислороду, отчаянно дыша и прислонившись напряженной, как тетива, спиной к стене.

Грудь разрывало от огненной боли, взметнувшейся из самой сердцевины его души к кончикам пальцев. Больно. Как же больно!.. Отчаянно и в голос застонав, мужчина отшвырнул галстук в сторону, сначала прислонившись к стене, чтобы не упасть, а затем медленно сползая по ней вниз и опускаясь на корточки.

Что же он наделал… Что же он натворил…

Почему, почему все эти годы, словно слепой котенок натыкался носом в правду, настойчиво и упрямо не желая ее признавать, слышать, видеть перед собой?! Почему уверенно и целенаправленно уничтожая Лену все эти девять лет, он молниеносно и собственноручно завершил это уничтожение?! Убил в ней то светлое, доброе, любящее, что еще блестело, искрилось в ее потухших глазах, когда она смотрела на него.

Она любила его. А он… он… Отчаянно застонав в голос и выругавшись, Максим скорчился у стены, как от боли, обезумевшими глазами глядя в потолок. Он убил ее любовь.

Разве можно после этого назвать себя разумным человеком, оправдать за совершаемую все девять лет ошибку и заблуждение после того, как он совершил преступление? Разве можно простить его?

За то, что он сделал четыре дня назад, — нет, нельзя.

Он себя тоже не простил. И не простит.

Он навсегда запомнил выражение ее лица. Потому и не простит.

Врываясь в его сознание острой звенящей болью, начинает трещать телефон, настойчиво и громко, а он продолжает сидеть у стены, не в силах приподняться, не в силах понять, что происходит, не в силах даже рукой пошевелить, поглощенный виной, ненавистью и презрением к человеку, которого видел в зеркале. И которого перестал считать человеком четыре дня назад.