Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

В общежитие Академии я вернулась далеко за полночь, пробираясь по темным коридорам как вор. Мира уже спала без задних ног, свернувшись калачиком и обняв подушку обеими руками, а ее фамильяр, огромный мохнатый кот Архимед, сидел на спинке ее кровати и смотрел на меня своими огромными, светящимися в темноте желтыми глазищами с выражением полного, абсолютного осуждения. Моя собственная Багира, полупрозрачная кошка-призрак, свернулась клубком в моих ногах, и ее эфемерная, призрачная шерсть мягко мерцала в лунном свете, льющемся из окна. Я тихо разделась, стараясь не шуметь, легла в свою холодную кровать и уставилась в белый потолок невидящим взглядом.

Сон не шел. Я все еще чувствовала его губы на своих, все еще ощущала фантомное давление его рук на своей талии, все еще слышала, как бьется его сердце — сильно, часто, в унисон с моим. Я все еще слышала его голос, который звучал в моей голове на повторе: «Потому что я здесь. И я никуда не уйду».

— Идиот, — прошептала я в темноту, в тишину, в пустоту.

Но улыбка, широкая, дурацкая, счастливая улыбка, которую я не могла ни сдержать, ни стереть с лица, говорила громче любых слов. Я не уточнила, кого именно имею в виду. Лайама, с его упрямством и способностью врываться в мою жизнь, переворачивая все вверх дном. Себя, со своей дурацкой привычкой влюбляться не в тех и не тогда. Своё глупое, доверчивое, беззащитное сердце, которое так быстро, так предательски быстро разучилось слушать доводы рассудка и следовать правилам безопасности.

Кажется, я только что влюбилась. Окончательно, бесповоротно и безнадежно. И, положа руку на сердце, я не хотела ничего другого.

Глава 44

В воздухе Академии повисло то особенное, почти осязаемое напряжение, которое бывает только дважды в год — и с каждым разом, кажется, становится только гуще, только беспощаднее. Экзамены. Не просто проверка знаний, не просто формальность, а та самая череда испытаний, которой нас, первокурсников, пугали едва ли не с порога, с самого первого дня, когда мы, испуганные и восторженные, переступили этот порог. Тогда нам казалось, что это где-то далеко, в туманном будущем, почти нереальном. И вот оно наступило. Реальнее некуда.

Целители, к числу которых принадлежала и я, сдавали, кажется, всё и сразу. Анатомия — этот безжалостный, выматывающий душу экзамен, где нужно было не просто знать название каждой косточки, каждого нерва, каждого мышечного волокна, но и чувствовать их, понимать их энергию, видеть внутренним зрением, как сплетаются и пульсируют потоки жизни.

Мы зубрили атласы до рези в глазах, до разноцветных пятен, плывущих перед взором. Травоведение — не менее коварный предмет, где нужно было по одному лишь запаху, по одному лишь виду засушенного, перетертого в пыль листочка определить не только название растения, но и его свойства, его дозировку, его совместимость с другими ингредиентами, помнить о ядах, которые могут скрываться в безобидных на вид цветах.

Теория энергетических потоков, где профессор Вязель с его вечно поджатыми губами гонял нас по схемам циркуляции магии в теле, требуя безупречной точности, ведь одна ошибка — и пациент мог остаться без конечности, а то и без жизни. И, наконец, практика регенерации — самая жестокая, самая выматывающая часть, где мы, с трясущимися от напряжения руками, с холодным потом на лбу, учились заново сращивать кости на подопытных животных и добровольцах, тратя себя до донышка, до магического истощения, когда перед глазами всё плывет, а ноги подкашиваются от слабости.

А боевики… О, боевики пропадали на полигоне, казалось, круглые сутки. С самого рассвета, когда небо только начинало сереть, и до глубокой ночи, когда на него высыпали холодные, колючие звезды, оттуда доносились грохот взрывов, треск магических разрядов, сдавленные ругательства и торжествующие крики. Там Лайам и его сокурсники оттачивали боевые заклинания, прыгали через полосы препятствий, сражались друг с другом в учебных поединках, сдавая бесконечные нормативы на скорость, силу и магическую выносливость.

Академия гудела, как растревоженный улей, в который без спроса сунули палкой. В библиотеках царила гробовая тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц, скрипом перьев и чьим-нибудь обессиленным, задавленным в зародыше стоном — свободных мест не было ни за одним столом, опоздавшие ютились прямо на полу, на подоконниках, зарывшись в фолианты.

В коридорах стоял тяжелый, кисловатый запах бессонницы, застарелого кофе и крепчайшего чая, которым студенты пытались взбодрить свои умирающие тела. А под глазами у каждого из нас залегли такие глубокие, такие черные тени, будто мы все разом, дружно и окончательно, забыли, что такое сон, и это слово стало для нас ругательством из давно забытого, мифического прошлого.

Но даже в этом кромешном аду, в этой воронке из стресса, недосыпа и бесконечной зубрежки, Лайам находил время. Каждое. Чертово. Утро. Без единого исключения. Без единого опоздания. Словно это был не жест, не ухаживание, а нерушимый закон, вписанный в саму ткань мироздания.

Я, шатаясь от усталости, вываливалась из дверей общежития, похожая на оживший кошмар целителя — сонная, помятая, с тяжеленными учебниками, оттягивающими руки, с волосами, которые были кое-как, наспех, почти агрессивно скручены в небрежный хвост на затылке. Я чувствовала себя развалиной, призраком, ходячим недоразумением, но он уже стоял у крыльца. Как всегда.

Прислонившись плечом к каменной колонне, увитой спящим плющом. С неизменной, дымящейся на утреннем холоде кружкой имбирного чая в одной руке и свежайшим, еще теплым, истекающим маслом круассаном в другой. С неизменной, ослепительной, абсолютно не вяжущейся с реальностью улыбкой, которая прогоняла мою усталость, разгоняла туман в голове и согревала изнутри лучше любого, даже самого мощного целительского зелья. С неизменным, произносимым мягким, чуть хрипловатым со сна голосом: «Доброе утро, Тайл. Ты сегодня прекрасно выглядишь». И он говорил это даже тогда, когда я выглядела так, будто меня переехала карета. Нет, не карета. Будто меня переехал целый похоронный кортеж, а потом развернулся и проехал еще раз, для верности.

Однажды утром, когда его собственные глаза покраснели и ввалились, а под ними залегли такие синяки, что он стал похож на панду, пережившую личную трагедию, я не выдержала. Мы стояли на крыльце, и я, взяв из его рук кружку, пристально, по-целительски въедливо разглядывала его лицо.

— Ты похож на привидение, — сказала я, и мой голос