Невидимые знаки - Пэппер Винтерс

Конечно, черт возьми, она бы пошла дальше.

А почему бы и нет? Она была великолепна. Умная. Красивая. Смешная. Безумно талантливой.

По сравнению со мной?

Она была чертовой богиней, в то время как я был осужденным преступником, который должен был провести остаток жизни за решеткой (пока его не освободило кровавое чудо).

Я добивался ее, прекрасно зная, что она мне не по зубам. Но теперь, когда она пришла к тому же выводу и бросила меня? Это было выше моих сил, черт возьми.

Бери плот и уходи.

Я не мог оставаться здесь, если я ей больше не нужен.

Я физически не мог спать рядом с ней, никогда не имея возможности прикасаться, целовать или шептать всякие глупости по ночам.

Она была моей.

Она была моим домом.

И по какой-то причине она вышвырнула меня в страшную, ужасную темноту без всяких объяснений.

Эстель медленно встала, ее глаза сузились, чтобы противостоять яркому солнцу позади меня.

— Мы можем не делать этого здесь?

— Нет, мы не можем. Прямо сейчас. — Мои ноздри раздувались. — Просто выплюнь это. Давай, это не трудно. Скажи мне правду.

— Какую правду? — Гнев окрасил ее щеки.

— Правду о том, что я тебе больше не нужен.

У нее хватило наглости закатить глаза.

— Гэл, ты ненормальный. Почему я больше не хочу тебя? Я люблю тебя.

— Забавный способ, черт возьми, показать это.

— Оставь ее в покое, — сказала Пиппа.

Коннор вскинул голову, обратив внимание на вихревую напряженность, циркулирующую по лагерю.

— Эй, что происходит?

Эстель втянула воздух, ее грудь вздымалась под черной футболкой.

Когда она в последний раз надевала бикини? Когда в последний раз она позволяла мне брать ее в постели, гладить ее живот и натягивать ее на свой член?

Недели, вот как давно.

Слишком долго, черт возьми.

— Гэллоуэй, кажется, думает, что я больше не люблю его. — Эстель посмотрела на Коннора. — Кто-нибудь может сказать ему, насколько это смехотворно?

Коннор нахмурился.

— Чувак, перестань быть драмой-ламой.

(Я не должен был говорить ему, как Эстель назвала меня в тот первый день).

— Она в порядке. Конечно, она все еще любит тебя, мужик. — Его глаза сузились на Эстель. Недавно гормоны подняли его тестостерон до такого уровня, который мне не нравился. Он смотрел на мою женщину с вожделением, которого не должно быть. Я не хотел, чтобы мне пришлось надрать ему задницу, но я бы сделал это, если бы он когда-нибудь начал приставать к ней. Она была его материнской фигурой, а не чертовым объектом для дрочки.

Вот дерьмо.

Что, если Эстель сойдется с Коннором? Что, если пройдут годы, Коннор вырастет в симпатичного мужчину, и она бросит меня ради более молодого товара?

— А! — Я схватился за голову, желая разорвать свой мозг и вырвать оттуда такие отвратительные мысли.

Руки Эстель легли на мои запястья, потянув вниз. В ее взгляде плескались озабоченность и ласка.

— Гэл, я не знаю, что привело к этому, но мне жаль, если я вызвала это тем, что была такой тихой. — Встав на цыпочки, она поцеловала меня.

Я не поддался.

Я не поддался поцелую.

Насколько я знал, это был поцелуй расставания.

Моя спина напряглась, а мышцы задрожали от желания ударить что-нибудь или убежать.

Пиппа двинулась вперед, настороженно стоя в нескольких футах от меня.

— Пожалуйста... не ссорьтесь. Я люблю вас обоих. Пожалуйста. — Ее глаза наполнились слезами.

Бедный ребенок был слишком чувствителен к потере тех, кто был ей дорог.

Я тяжело вздохнул.

— Все в порядке, Пиппи. Мы не ссоримся.

Эстель опустила взгляд, борясь с гнетущим грузом, с которым она боролась уже несколько недель. Меня убивало то, что она не позволяла мне бороться за нее. Неужели она не видела, что я уничтожу все, что причинит ей боль... много раз... и прогоню в подземный мир, чтобы убедиться, что оно мертво и больше никогда не сможет причинить ей боль?

Мое сердце заколотилось, как у зараженного бешенством животного. Я обхватил ее щеки и облегченно вздохнул, когда она прижалась лицом к моей ладони.

— Пожалуйста... Эстель, я умоляю тебя. Скажи мне, что случилось. Я схожу с ума от беспокойства.

Маленькая улыбка озарила ее губы.

— Ну, ты можешь перестать думать, что я тебя больше не люблю. На самом деле, я люблю тебя даже больше, чем раньше.

Я не знал, как это возможно, но я принял это.

Я бы принял все, что она мне дала. Я бы выжил на одних обрывках нежности, если бы это было все, что она могла предложить.

— Хорошо... — Я провел большим пальцем по ее нижней губе, прекрасно осознавая, насколько мягким и теплым был ее рот. — Тогда скажи мне... в чем дело?

Ее плечи напряглись, морщины, прочертившие ее лоб, вернулись, и она не могла держать зрительный контакт.

— Это... то есть... я хотела сказать тебе... но... я не могу.

Что сказать?

Мое сердце упало на ноги.

— Ты... ты ведь не больна, правда?

Я не мог смириться с мыслью, что она оставит меня, но я впал бы в кататонию при мысли о ее смерти.

Она никогда не могла умереть.

Я запрещаю ей это.

Подтащив ее к почти готовому к отплытию плоту, я схватил ее за бедра и усадил на деревянную (надеюсь, плавучую) платформу.

— Мы отплываем. Прямо сейчас. Мы принесем тебе лекарства. Все, что тебе нужно, чтобы поправиться.

Паника покрыла мои ладони потом, пока я отдавал приказы.

— Коннор, избавься от этого осьминога, он нам не нужен. Захвати соленую рыбу и копченую ящерицу. Мы уходим. Прямо сейчас. Эстель нужна помощь.

Лирический смех Эстель был единственным, что доносилось до меня сквозь мое бешенство. Ее пальцы скользнули по моим волосам, притягивая мое лицо к своему.

Наши губы соединились.

Наши вкусы смешались.

Мой хаотичный мир снова обрел центр.

Дыша на мои губы, она прошептала:

— Гэл... я люблю тебя. И прости, что не сказала тебе. Это было неправильно с моей стороны. Но видеть, как ты боишься, что я больше не хочу тебя, или паникуешь, что я умираю... Я не могу хранить это в тайне. — Ее губы дрогнули в грустной улыбке. —