Шлейф сандала - Анна Лерн

— Добрый день, барышня, — поздоровался он, поклонившись. — Я сейчас доложу, что вы пожаловали.

— Не надо. Матушка дома? — спросила девушка, чувствуя, как внутри все сжимается от предчувствия. Нет, добром эта встреча не закончится.

— Дома Степанида Пантелеймоновна, дома… Чай на верандах пьют, — ответил слуга. — А Борис Васильевич отдыхают в своих покоях.

— Проводи меня к матушке.

— Пойдемте, Минодора Васильевна, — он не спеша пошел к главному входу, с трудом переставляя больные ноги

Ну, если маменька чай пьет, значит, с ней все в порядке.

Минодора поднялась по ступеням вслед за слугой и поморщилась, войдя в просторную переднюю. Здесь царил полумрак, пахло чем-то затхлым, а на мебели лежал толстый слой пыли. Двери, ведущие на веранду, были открыты. Но свежий воздух не попадал в комнату из-за плотных штор, от которых шел тяжелый запах табака. Не иначе как в гостиной собираются мужчины… Девушка огляделась. Так и есть, на столе лежала забытая колода карт и стоял графин с водкой.

Степанида Пантелеймоновна возлежала на узкой софе, а рядом с ней стоял маленький столик с чайными принадлежностями.

— Матушка! — радостно воскликнула Дора, подходя к ней. — Как же я по вам соскучилась!

Женщина вздрогнула, а потом резко села, пытаясь засунуть ноги в домашние туфли.

— Минодора? Ты что здесь делаешь?!

— В гости приехала, — девушка хотела было обнять матушку, но та поднялась и отошла в сторону.

— Отчего же весточку не прислала? Или теперь модно заявляться без предупреждения?

Минодора опешила. Такого она уж точно не ожидала.

— Я не думала, что должна предупреждать собственную мать о своем визите…

— Ты никогда не думаешь, — язвительно произнесла Степанида Васильевна. — Тебе все нипочем! Будто и не моя дочь, а подменная!

— Матушка, я приехала поговорить с вами, — девушка поняла, что она не изменила своего мнения по отношению к ней. — Дело очень важное.

— Какое еще дело? Может, ты хочешь отдать фабрику Борису? — женщина сложила руки и, поджав губы, осуждающе посмотрела на дочь. — Попросить прощения у брата?

— Нет, я не хочу отдать фабрику Борису, — терпеливо ответила Минодора. — Да и зачем она ему, если он даже усадьбой управлять не может!

— На усадьбу средства требуются! — Степанида Васильевна покраснела от возмущения. — Борису и так тяжело приходится!

— Отец оставил ему средства! — Дора начинала гневаться. — Достаточно средств, чтобы жить припеваючи!

— Чтобы ты еще понимала! — фыркнула женщина, после чего взялась причитать: — Вот тебе благодарность! Растили, растили кровинушку, а она отблагодарила по-черному! Ты ведь жила как королевна! В роскоши купалась! В любви! А как повела себя?! Семью по миру пустила!

— Как это я вас по миру пустила?! — у Минодоры даже дыхание перехватило от такой наглости. — Мне только небольшая фабрика осталась, да дом!

— Борискино это! Слышишь?! — Степанида Пантелеймоновна затрясла кулаками. — Стыдно перед людьми! Стыдно! Сын все должен наследовать, а дочь отца и мать слушаться! Жить по их указке!

Дора молчала, слушая гневную тираду матери. Наверное, зря она сюда приехала. Тем временем матушка приблизилась к ней и горячо заговорила:

— Покайся перед Борисом! Верни ему все! Попроси брата, чтобы он тебе мужа нашел достойного!

— Что это у нас тут?

Минодора обернулась на знакомый голос и увидела Бориса, стоящего в дверях. Он был одет в несвежий халат, его лицо опухло, а волосы торчали в разные стороны. Похоже, братец отлично проводил время в компании с графином.

— Перед ним, что ли каяться? — девушка приподняла бровь. — Матушка, неужто вы сами не видите, во что ваш сын превратился?

Глаза Степаниды Пантелеймоновны наполнились слезами. Но это были не слезы раскаяния, а слезы злости.

— Я приехала сказать, что замуж выхожу, — твердо сказала Минодора. Все разговоры теряли смысл, сталкиваясь с полной непробиваемостью матери. — За Жарикова Артемия Осиповича. О том, когда состоится венчание, пришлю весточку заранее.

— Что-о-о?! — матушка медленно опустилась на софу. — Это что же это…

— Какой еще Жариков?! Не тот ли, которого батюшка… — Борис недоуменно моргнул покрасневшими глазами. Но у него хватило ума вовремя остановиться. Видимо, до его мозга все-таки дошло, что отец ошибся. — Совсем стыд потеряла?! Я тебе сам жениха найду! И все тут! Удумала, дрянь эдакая, наперекор идти?!

— Правильно Боренька! — поддержала его Степанида Пантелеймоновна. — Ты погляди на нее! Власть она над своей жизнею почувствовала! По-нашему будет, охламонка! Поняла?! Пойдешь замуж за того, которого брат тебе в мужья назначит!

— А жених-то этот меня с пузом возьмет? — Минодора вдруг перестала злиться. Ей стало смешно.

Матушка замолчала, а когда до нее дошло, тоненько вскрикнула:

— А-а-а-а! Убила мать свою одним слово поганым! Убила-а-а-а!

— А соболек-то порченый! — Борис шагнул к девушке и замахнулся, чтобы ударить. — Зашибу позорницу! Шалава бесстыжая!

Да только сестре он был не соперник. Сказывались частые возлияния и бессонные ночи, проведенные за карточным столом.

— Охолонь, — Минодора толкнула брата в лоб кулаком, и тот упал под ноги Степаниды Пантелеймоновны. — Ладно, вижу, разговора не выйдет. Бывайте, родственники.

— Не смей, Дора! Прокляну! — кричала ей вслед матушка. — Навеки прокляну!

Но такая мелочь уж точно не могла остановить Минодору Васильевну. Она вышла из гостиной и, увидев слугу, отдала указание:

— Скажи вознице, что мы обратно едем.

Она смотрела в окошко на увядающую природу, испытывая невероятное облегчение. Вот все и решилось. Что-то перевернулось в ее душе. Дора стала другой. Она стала полностью свободной. Женщиной, которая никогда не положит свои интересы на алтарь общества.

«Мне неприятно слышать, что вы говорите так, как благородный джентльмен, и как будто все женщины — прекрасные дамы, а не разумные существа. Никто из нас не ожидает, что все наши дни будут в гладкой воде».[27]

Глава 94

Нино шла по темной улице и понимала, что сделала большую ошибку, сбежав из дома. Но возвращаться обратно было так стыдно… Над ней станут смеяться! Она ни на что не способна!

В этот момент девушка совершенно не думала о том, что причиняет боль своим родным. Однажды отец сказал ей: «Признать свои ошибки тебе мешают самолюбие и гордыня. Они вообще мешают быть людям счастливыми. Запомни, ошибки признают только сильные люди».

Нино казалось это несусветной глупостью: как сильный человек может признать свои ошибки? Никто не должен знать, что у нее есть сомнения в своей правоте. Тогда ее посчитают слабой, а не сильной!

А прохожих становилось все меньше. В дурно пахнущих подворотнях мелькали чьи-то тени. Так страшно Нино еще никогда не было. Может взять экипаж и поехать к Софье?

Девушка тяжело вздохнула. Нет… после того, что произошло, вряд ли