Обреченность - Виктория Павлова

– …уехать… не успели… следили за детьми… даже в школе…

Я попыталась отодвинуться от Ника, но оказалось, что сижу на диване, а Ник стоит передо мной на коленях. Я вырвала руку, и внутри стало пусто и гулко. Предательство разбивает сердце, но можно ли винить Ника, если решения ему диктовала не черная глубина, а верность и любовь?

– …забрали Саманту… у меня не было выхода…

Он был. Прилететь в Этерштейн, подложить жучки, спасти семью.

– Ты поступил правильно. – Мой голос прошелестел и затих, сам испугавшись того, что говорит. – Жизни твоих детей – не предмет для торга.

Ник поморщился и склонил голову.

– Все, что я мог – это уберечь твоего отца, не дать ему погибнуть. Стреляли на поражение. Никто бы не выжил. Но я попытался…

Мы – насекомые в янтаре. Застряли, играя в войну, бессмысленно разменивая чужие жизни, надеясь, что можем что-то изменить, на что-то повлиять. Истоки мужества Ника – в любви. В чем же моя сила? Что поможет мне принять решение?

– И ты справился. Он жив.

Ник вскинул голову и посмотрел на меня. Весь мой опыт тяжелых решений растаял под его взглядом: он запланировал и сознательно причинил вред другим. Это меняет человека, ломает. Но выжившим тоже надо понять, кто они теперь и как жить дальше.

– Я не имею права просить прощения и не жду его.

– Не мне тебя судить. – Говорить было трудно, но я старалась.

Ник поступил бы точно так же, если бы ему дали второй шанс. Я чувствовала это, знала даже без прикосновений.

– Но тебе решать, что со мной делать, – Ник печально застыл, руки бессильно повисли вдоль тела, глаза потухли, – а судьи найдутся. Я приму любое твое решение.

Мне придется сказать Лорейн, что ее муж не приедет, что теперь им придется жить с последствиями его решений, что их он любит больше, чем что-либо еще в этой жизни, и это разрушит их семью.

– Я… Мне придется рассказать. – Хорошо, что Чарли уехал, он бы его убил. Парням нельзя говорить. А как же отец? Он такого не простит. – Я не знаю, как тебе помочь.

Ник печально усмехнулся.

– Ты уже помогла. Тем, что в твоем взгляде нет ненависти. – Он помолчал, вглядываясь в мое лицо. – Я сам признаюсь. Просто хотел, чтобы ты узнала от меня.

Горло сдавило, и слезы все же потекли. Ненависть такая капризная зараза: подводит, если ей объясняют, что дело не в ней.

– Прости…

Не знаю, кто из нас это произнес, но я больше не могла смотреть Нику в глаза и видеть там свою боль.

Папа спал, и я не знала, как дожить до вечера. Только не в моей палате: три дня я беспрерывно рыдала в ванной, в кровати, в кресле, на каждом клочке каждого ковра, и теперь слезы наворачивались, едва ступала на порог. В отцовской палате думалось лучше, и от этого становилось страшнее: Ник признается, но парни и отец не простят. Реакцию Чарли страшно представить. Но я не могу лишиться еще и Ника!

Значит, найду способ ему помочь! Переживать за дружбу с парнями уже нет смысла, они и так меня ненавидят. Спасу Ника, стану королевой, что бы это ни означало. Стисну зубы и буду проживать минуту за минутой, час за часом, день за днем. Отец будет счастлив.

Чай остыл и отдавал горечью. Здесь и сейчас есть только прохладная жидкость на языке, писк кардиомонитора и чьи-то шаги в коридоре. Об остальном подумаем потом.

Открылась дверь. Заглянул доктор Шварц.

– Фройляйн, вы опять не в своей палате? Вам не делать переживать за отца. Все хорошо теперь, – назидательно проговорил он, останавливаясь рядом с кроватью.

Было бесконечно мило, что он пытался разговаривать со мной по-английски, который знал плохо, когда я могла бы поговорить с ним и на немецком.

– Вы пришли проведать отца?

– Нет, – доктор смутился, – я искал вас, фройляйн. Я получил ваши анализы. Я должен сообщить, но это будет сюрприз.

– Was? Wovon redest du?29 – Если я смертельно больна, то пусть скажет так, чтобы я поняла.

Доктор Шварц нахмурился. Что такое ужасное он узнал из анализов? Неужели у меня тоже рак? Не хватило сил даже испугаться.

– Это конфиденциальная информация, – он перешел на немецкий, – она касается только вас и тех, кому вы захотите рассказать. – Он покосился на отца и нахмурился еще больше, буквально сморщился, и стал похож на озадаченный, сбитый с толку пустой бурдюк. – Пока конфиденциальная. Вы долго скрывать не сможете, а я, честно говоря, просто не представляю, как отреагирует Совет. Или вы захотите принять меры. Тогда это останется между нами.

Какие меры? При чем тут Совет? Да о чем он говорит?

– Фройляйн, вы беременны.

Чашка выскользнула из рук и разлетелась на осколки под ногами.

Эпилог

Генерал Хэмстед не привык полагаться на случайности. Все в его жизни подчинялось четкому циклу: запланировал – выполнил. Окончание школы с высоким баллом, поступление в Вест-Пойнт, служба в армии – все пункты карьерного плана возможно контролировать, обладая информацией, терпением и связями. Последние два месяца Хэмстед размышлял, когда именно все вышло из-под контроля.

Возможно, когда маркиз Лауэнбургский нарушил все договоренности и решил действовать самостоятельно. Или еще раньше, когда «цель», вместо того чтобы «погибнуть» по сценарию, ускользнула из идеальной ловушки по дороге из Сиэтла. Или в тот вечер на благотворительном балу во Дворце Почетного Легиона: шантажировать будущую королеву вообще было плохой затеей. Или, скорее всего, все пошло к чертям еще с Остер Пойнт, когда девушка с поддельными документами и липовым именем впервые возникла в его жизни.

Пока водитель вез его на работу, генерал снова перебирал ситуации, которые могли бы навести следователей на него. Очень уж сомнительным выглядело его участие в судьбе будущей королевы. Маркиз погиб в пожаре, официальная версия пестрела нестыковками, и понять, куда будут копать, не получалось.

Журналисты фонтанировали идеями по поводу судьбы неожиданно найденной принцессы Этерштейна, и Хэмстед опасался, что его свяжут с этой ситуацией. Не напрямую, но история с кейсом-пустышкой слишком неприятно «пахла». Сама Тереза Рейнер вполне могла бы рассказать про шантаж, но хватит ли у нее ума раскрутить