Аргентинец - Эльвира Барякина

Цинизм — лучшее из лекарств. Ранним утром Нина выходила на узорчатый балкон с чашкой кофе — полюбоваться на рассвет и панику. Когда-то Клим мечтал о том, что они будут вместе пить кофе на балконе его дома в Буэнос-Айресе…

Низкие облака над горами чуть розовели, голубой луч прожектора с английского дредноута обшаривал склоны и гас. Ухала пушка — так союзники стращали зеленых. Партизаны в открытую разгуливали по городу, а три дня назад штурмом взяли городскую тюрьму и вывели оттуда всех заключенных.

Дул пронзительный ветер, Нина мерзла, но не уходила. По Воронцовской улице бесконечным потоком двигался народ — одуревшие казаки тащили за собой лошадей с больными, истертыми спинами, бешено сигналили автомобили, барыни толкали детские коляски, набитые домашним скарбом.

Никто не знал, что делать дальше — регистрироваться, отправляться на окопные работы, мобилизоваться или уезжать. Все учреждения превратились в перегороженные простынями соты, в которых обитали семьи эвакуированных. Кто-то надеялся попасть на пароходы, но большинство уже гадало о своей судьбе при новом режиме.

Знакомые Матвея Львовича уверяли Нину, что еще не всё потеряно: скоро союзники пришлют болгарский корпус. Нина слушала их и кивала: «Конечно, конечно… Кто-нибудь непременно приедет и спасет вас…»

Она плотнее запахивала шаль, ставила чашку с кофе на перила и следила за каким-нибудь усатым красавцем в тесной, только что купленной гражданской одежде, с матерчатыми сумками в руках — из одной торчат окоченевшие куриные ноги, из другой — голенища сапог. В кармане — поддельное удостоверение, в голове только одна мысль: «Спасайся, кто может!»

Зря торопитесь, ваше переодетое благородие, на корабль вы все равно не попадете. У русских пароходов нет угля, а те, что еще способны передвигаться, застряли в Константинополе и греческих портах. Иностранцы знают, что в Новороссийске эпидемия тифа, и прежде чем впустить очередную партию беженцев, их по нескольку недель держат в карантине на судах. Обещанных союзниками транспортов тоже не ждите: шторм разметал английскую эскадру — об этом вчера прислали радиограмму.

Сама Нина надеялась эвакуироваться вместе с французской миссией — осталось только дождаться подтверждения виз. Из-за того, что у них с Софьей Карловной не было паспортов, дело затянулось на несколько месяцев: пока консульство отправило запрос в Париж, пока оттуда пришло подтверждение…

Матвей Львович тоже ждал французскую визу. Он нервничал, а Нина посмеивалась над ним:

— Вы так переживаете, будто надеетесь на долгую и счастливую жизнь в эмиграции. Смиритесь: все призы мы уже получили, теперь придется расплачиваться за удовольствие.

— А может, еще покутим напоследок?

Нина как-то подслушала разговор кухарки с приятельницей:

— Никуда моя барыня не денется: покочевряжится для порядку, а потом выйдет за Матвея Львовича. Он, конечно, ей в отцы годится, да выбирать все равно не из кого. Родит она ему детишек, а барин годков через пять-десять помрет от удара.

Нина знала, что если им удастся выбраться из Новороссийска, то этим и кончится. Матвей Львович всё делал правильно — не приставал к ней и невозмутимо улыбался, когда она рассказывала о своей любви к Климу. Ей доставляло мрачное удовольствие дразнить Фомина: она нарочно растравляла раны — и свои, и его. Так самые отчаянные преступники задирают перед казнью судей, которые могут спасти их от петли, и нарываются на дополнительные муки: чем хуже всё будет, тем лучше.