Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо

– Дай-ка я взгляну. Потерпи чуток – возможно, марля присохла, будет больновато.

Лиза настроилась на резкую боль, но папа действовал с профессиональной осторожностью.

– Гм. – Его пальцы коснулись кожи, только что освобожденной от пластыря. – Ничего фатального. Разумеется, с поправкой на то, что за приличные деньги мою дочь в прямом смысле заклеймили гигантской звездой, а инфекция пошла в качестве бонуса. Ладно, по крайней мере хуже не становится.

Папа говорил почти игриво. Лиза в очередной раз подумала: а какой он был в молодости? Пока не женился, пока они с сестрами не родились? Добрый, ласковый, заботливый и строгий, Дэвид словно и на свет появился уже чьим-то папой, ему словно и привыкать к этой роли вовсе не пришлось.

– Еще секунду, солнышко.

Шеи коснулось что-то острое, почти как игла тату-мастера.

– Папа… – простонала Лиза.

– Прости за лишнюю боль, родная. Нужно было обвести воспаленное пятно ручкой, чтобы в дальнейшем видеть, уменьшается оно или увеличивается.

Лиза не уставала удивляться: какой папа умный, какой умелый! Сколько ему известно полезных мелочей! Он сделал новую повязку – марля с противовоспалительной мазью, пластырь – и сказал:

– Мама, если узнает, будет совершенно удручена. – Он неловко погладил Лизины волосы. – Поэтому мы с тобой вот как поступим: ты отслеживай свое состояние, а перевязки я беру на себя.

Лиза, потрясенная, подняла голову, уставилась на отца – он это серьезно? Он ее прикроет? Татуировка отреагировала дергающей болью.

– Короче, родная, это останется между нами.

Кажется, никогда еще он так с Лизой не говорил. В его любви к ней и сестрам она не сомневалась, но знала отца как человека немногословного, чуждого сантиментам.

– Нет, если хочешь, конечно, расскажи маме. Но я – я тебя не выдам. Моя задача – снять воспаление.

Лиза открыла было рот, но слова, хоть убей, не шли. Папа наклонился, поцеловал ее в лобик:

– Ты моя дорогая девочка! Если станет хуже хоть на полбалла, немедленно – слышишь, немедленно – дай мне знать.

– Ладно, – сквозь слезы выдавила Лиза.

Силуэт в дверном проеме исчез, поглощенный коридорным полумраком.

* * *

Удивительно просто это оказалось – стать женой. Вскоре после знакомства Венди перебралась к Майлзу и сразу же начала «метить территорию»: в холодильнике – соевое молоко, в ванной в шкафчике под раковиной – тампоны, на постельном белье – мускусный шлейф ее любимого «Bvlgari». Свадьбу сыграли через год у родителей во дворе; гости – сплошь не знакомые Венди, будто прямо со съемок «Великого Гэтсби»; всё важные персоны. А после свадьбы словно переключателем кто щелкнул: Венди сделалась хозяйкой трехэтажного особняка в Гайд-Парке, Майлз регулярно водил ее на коктейли и ужины в благотворительных организациях. Пару раз Венди промахнулась с нарядом, но быстро усвоила дресс-код (платья с запа́хом и пашмины – правильно, трикотаж и топы без бретелей – моветон). Короче, она вписалась. Будто под такую жизнь и была заточена. Очаровывала пожилых коллег Майлза, у их жен тоже нареканий не вызывала (тут срабатывали фразочки типа «Поверьте, я гораздо старше, чем кажусь» и «Бог мой, мне у вас еще столько предстоит перенять!»). Тоже – работа, если уж на то пошло, но работа как раз для Венди. Наконец-то она отыскала себе место в мире. Она была молода и красива, производила впечатление остроумной и находчивой. Все почему-то думали, что она «держит Майлза в рамках», хотя на самом деле это он ее держал. Майлз был богат (капиталы унаследовал от деда с бабкой – просто повезло родиться в нужной семье) и щедр – Венди сразу получила доступ ко всем кредиткам, деньги тратить могла сколько угодно.

Деятельность Майлз в колледже Гарольда Вашингтона до некоторой степени служила оправданием капиталам. Родители, конечно, хотели, чтобы сын преподавал в Нортвестерне[141] или в Калифорнийском университете, и на раз бы его устроили, но Майлз воспротивился. Венди он так объяснил свой выбор: начни он распинаться перед студентами, родители которых, подобно его собственным родителям в недалеком прошлом, запросто выкладывают по сорок штук баксов ежегодно, – его устойчивая ненависть к американской элите с каждой лекцией полыхала бы все жарче, даром что сам Майлз по происхождению тоже представитель элиты. Такие вот внутренние противоречия, такая вот вечная борьба с привилегиями, которые другой принимал бы как должное. Венди видела: Майлз своих студентов любит, времени не жалеет на проверку тетрадей и подготовку к лекциям. Вообще серьезно относится работе, хотя в материальном смысле она ему погоды не делает от слова «совсем». Это ли не проявление благородства?

Вдобавок Майлз числился в комитетах нескольких некоммерческих организаций и фондов. Но времени это почти не отнимало. Иными словами, Венди не приходилось скучать дома одной. Майлз втянул ее в благотворительность, обеспечил членство в престижных клубах. Вскоре жизнь Венди была уже расписана по часам, и вот тогда-то она бросила убиваться по поводу неполученного высшего образования и увольнения из стейк-хауса.

Венди стала адаптироваться к новой своей, удивительной жизни, в которой наличествовали «Ауди», чековая книжка и муж – очумительный потрясатель устоев. Все у нее наконец-то налаживалось, она привыкала к хорошему. Почти забыла про свою неудачливость и повышенную тревожность – словом, про неполноценность, в сравнении с родителями и сестрами с их неоспоримой принадлежностью к среднему классу, с коэффициентом полезности, который колеблется между средними и высокими значениями. Венди была влюблена и любима.

А потом Венди, вместо того чтобы проигнорировать телефонный звонок, сняла зачем-то трубку. Звонила Вайолет – ее одной только и недоставало Венди для полного счастья. Но прежде чем Венди успела обрадоваться, Вайолет заговорила, точнее залепетала, сбиваясь и запинаясь, в совсем не свойственной ей манере. С того-то дня и началось скольженье по склону – все ниже, ниже, ниже, скорость растет, фонари по обеим сторонам сливаются в две световые полосы, не оставляющие надежды свернуть, санки мчатся, уносят Венди, словно маленького шалуна, который уже обречен.

Глава двадцать третья

Выжить в доме свекра и свекрови удалось, но лишь потому, что Вайолет с Мэттом задействовали все свои скромные актерские способности, вовремя переключали внимание Лоуэллов-старших на детей, а также делали все, чтобы пересекаться как можно реже. Может, родители Мэтта и заметили охлаждение – но, по крайней мере, не подняли эту тему. Из-за тумана обратный рейс в Чикаго был