Замок - Владимир Моисеевич Гурвич

— И что за догмы?

— Ты решил, что для того, чтобы идти дальше, тебе нужно все время расставаться с прошлым. Включая тех, с кем ты жил. А это вовсе не обязательно. Возможно, тебе надо вернуться к ней. Мне почему-то кажется, это реально. Рута так и не вышла замуж.

— Мало ли женщин, которые не вышли замуж.

— Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Все это время она ждала тебя.

— И пока ждала, вступила в связь с Варшевицким, — насмешливо проговорил Каманин.

— Она же не постриглась в монахини, не приняла обет безбрачия. К тому же не надеялась на повторную встречу с тобой. И то, что сама прекратила эту связь, тоже косвенно говорит об этом.

— Ерунда, между нами давно все кончено! — так громко воскликнул Каманин, что те, кто располагались рядом, дружно посмотрели на него. — Не представлял, что у тебя такое живое воображение, — уже тише произнес он.

— Просто я умею наблюдать и анализировать увиденное. Не так, как ты, но все же. Я не стану жить с тобой, зная, что ты думаешь о ней, а не обо мне. Как врач, я буду заботиться о твоем здоровье. Но не более того.

— Я хочу, чтобы мы были мужем и женой, — упрямо произнес Каманин.

— Нет, — покачала головой Мария. — Извини, но меня утомил этот бесплодный разговор. Пойду в номер, мне хочется отдохнуть.

Мария решительно направилась к выходу с террасы. Каманин огляделся вокруг себя и обнаружил, что все пристально наблюдают за ними.

113

Каманин хотел уже уйти с террасы, как его взгляд остановился на паре Варшевицкий и Мазуревичуте. Они стояли очень близко друг от друга, и он ощутил, как что-то торкнулось у него внутри. Он вспомнил о только что сказанных словах Марии о том, что он по-прежнему неравнодушен к Руте. Неужели она права, и это действительно так?

Взгляды Каманина и Варшевицкого встретились, и поляк направился к нему.

— Феликс, с тобой все нормально? — спросил Варшевицкий. — Ты выглядишь немного взволнованным.

— Что же тут странного, все же мой юбилей. Меня только что поздравляли близкие мне люди.

Но Каманин по лицу Варшевицкого видел, что его слова не убедили писателя. Но в его задачу не входит это делать.

— Я бы хотел с тобой поговорить, Феликс. Это не займет много времени.

Настроение говорить с ним у Каманина не было никого. Дурацкая размолвка с Марии занимала все его мысли и чувства. Но и отказывать Варшевицкому не хотелось; он помнит его по прежним временам, пока тот не добьется своего, не отстанет.

— Давай поговорим, — согласился Каманин.

— Не станешь возражать, если Рута тоже примет участие в разговоре?

— Если тебе так хочется, то, пожалуйста.

— Тогда пройдем куда-нибудь, где можно посидеть нам втроем.

Они расположились возле небольшого фонтанчика на скамейке. Каманин смотрел на струи воды и думал о том, что произошло у них с Марией. Он никак не мог предположить такое завершение их отношений. И все из-за Кшиштофа; не появись он здесь, ничего бы не случилось. Этот человек приносит ему только неприятности. Возможно, даже больше, чем Иван.

— Что ты мне хотел сказать, Кшиштоф? — Каманину надоела возникшая пауза, и он решил ее прервать.

— Да, хотел, — подтвердил Варшевицкий. — Я хочу вернуться к той давней нашей дискуссии.

— Мы много о чем спорили, Кшиштоф. Говори конкретней.

— Я имею в виду наш спор о реальности. Помнишь?

— Что-то припоминаю. Мне кажется, особого и спора не было.

— Был, Феликс, ты забыл. Или не хочешь вспоминать.

Мужчины посмотрели друг на друга.

— С чего бы это? — пожал плечами Каманин.

— Всегда могут найтись причины.

— Ладно, давай ближе к сути вопроса. Я так и не понял, о чем мы сейчас говорим. Не о моей же памяти. Сразу скажу, склероза пока нет.

— Мы говорим о споре по поводу, что такое иллюзия и реальность. Припоминаешь теперь?

— Да, припоминаю, — кивнул головой Каманин.

— Тогда ты меня сильно удивил своим умозаключением о том, что никаких иллюзий не существует, что иллюзия — та же реальность, но в другом состоянии или виде. Если бы иллюзия была бы только иллюзией, откуда она появилась бы. Если она возникла в нашем воображении, то это означает, что она существует так же реально, как и реальность. Это твои почти дословные слова, я их хорошо запомнил.

— Я тоже припоминаю, мы как-то разговаривали с тобой на эту тему, Феликс, — произнесла Мазуревичуте.

— Но меня тогда, да и теперь больше взволновало другое твое утверждение, Феликс, снова заговорил Варшевицкий. — Ты утверждал, что между реальностью жизни и реальностью искусства, в частности литературы не существует различия. Это одна и та же реальность, только в разной форме. Она постоянно перетекает, как вода, из одной в другую. Причем, по твоим словам, очень часто реальность искусства, литературы гораздо более реальна, нежели реальность жизни. Многие литературные герои являются гораздо более живыми, чем миллионы живших и живущих на земле, от которых не осталось и не останется ни воспоминаний, ни следа.

— Я и сейчас могу это повторить, что с того?

— Сейчас дойдем и до этого. Ты меня упрекал, что я не учитываю этого обстоятельства, а потому в своих произведениях безответственно отношусь к той реальности, которую я в них создаю. Она слишком бледная, скучноватая, в ней не хватает красок. Эта реальность быстро исчезнет, так как она ничего не прибавляет к тому, что уже есть. Я верно тебя излагаю?

— Припоминаю, что-то такое я действительно говорил.

— Тогда я не соглашался с тобой, мы горячо спорили, я не мог принять твою мысль, как ты тогда выражался: «о единой реальности Вселенной».

— А мне эта мысль нравится, — протянула литовка.

Варшевицкий бросил на нее быстрый взгляд и снова перевел его на Каманина.

— Я не мог