Бегом на шпильках - Анна Макстед

Чувствую угрызения совести. Мне тоже неплохо бы заняться физкультурой. Но только не той «качковой» физкультурой, что занимается Бабс (турник, штанга, велосипед, бег). А той физкультурой, которая по вкусу мне. Бег. Бег. Бег. Бег.

Подавив раздражение, переспрашиваю:

— Кексики?

— Мини-суфле, покрытые молочным шоколадом, бисквитная основа, сначала слизываем шоколад?

— Я и не думала, что их еще делают, — шепчу я, потрясенная. — Когда-то я их обожала!

— Надо просто знать, где искать, — счастливым голосом отвечает Бабс. — А в этом деле я профессионалка. Я захвачу несколько штук с собой, можно? Ты точно уверена, что я не помешаю твоей работе? Ведь я же тебя прекрасно знаю: заявляешь, что все нормально, а сама потом только и думаешь о сорванном графике тренировок и потерянном времени.

— Бабс, — говорю я серьезно. — Давай начнем с первоочередных задач. Я ставлю чайник.

Вскакиваю, чтобы навести порядок в квартире, но здесь и без того все сверкает чистотой. Кроме кофейных чашек. В пальцах начинает свербить. Но я оставляю чашки в покое, — пускай Бабс мной гордится, — и пытаюсь хоть немного поработать. Правда, из-за того, что в голове все — и хорошее, и плохое, — поперепуталось, словно вареные спагетти, места для работы там уже не осталось. Энди говорил, что Бабс простит меня, — хорошо; я заслуживаю золотой звезды героя за то, что свела их с Алекс, — хорошо и плохо; она, должно быть, полагает, что это я велела ему уйти, — хорошо; хотя на самом деле он ушел сам, по своей воле и очень обиженный, — плохо; ей очень не хотелось, чтобы мы с ним были вместе, — плохо; хотя раз уж я теперь больше не «Сука № 1», может, Бабс и не станет возражать, если я, ну, как бы «того» с ее братом — отлично.

А теперь взглянем с другой стороны. У меня, пожалуй, больше шансов, ну, как бы «того» с архиепископом Кентерберийским, чем с Энди. И от этой мысли я немедленно мрачнею (пусть архиепископ Кентерберийский не обижается). Да пошел он! (В смысле, Энди.) Когда раздается звонок, я караулю под дверью. После недолгих — смущенных и неточных — движений головами мы обнимаемся. «Господи, я так рада, что мы снова подруги, — думаю про себя. — Я так счастлива».

На деле это сводится к:

— Рада видеть тебя, Барбарелла.

В общем-то не так все и ужасно. Бабс отстраняет меня от себя.

— Натали! — Она приоткрывает рот в изумлении, потом широко улыбается. — Хорошо выглядишь!

Пробежав рукой по волосам, я оттягиваю рукава джемпера и бормочу слова благодарности куда-то в пол. Я всегда чувствую себя неловко, когда мне делают комплименты. Хотя Бабс говорит комплименты только тогда, когда действительно так думает. Точно так же, как она с огромным удовольствием — теперь мне это слишком хорошо известно, — скажет тебе прямо в глаза, если ты и в самом деле похожа на пугало.

— Нет, серьезно, — продолжает она, — ты выглядишь… даже не знаю, в чем тут дело, но ты выглядишь менее… иссохшей. Я имею в виду, что…

— Спасибо за комплимент.

Бабс принимается лихорадочно взбивать волосы, пока лицо ее не скрывается за взлохмаченными космами.

— Эй, ну-ка вылезай оттуда, — приказываю я. — Я знаю, что ты имела в виду.

Она отбрасывает волосы назад и, потупив взор, заканчивает:

— …то, что я наговорила тебе в воскресенье.

Я поворачиваюсь от буфета.

— Бабс. Не надо. Я это заслужила. Скажу тебе абсолютно честно. Твоя помолвка оказалась для меня самым ужасным… почти самым ужасным ударом в жизни. Я не хотела терять тебя. Когда папа ушел от нас… с тех пор все стало каким-то грязным. Знаю, это смешно. Знаю, что со временем все меняется, но, похоже, я боялась перемен. Для меня любая перемена означает утрату, хотя чаще всего она означает просто… перемену. Наверное, я думала, что, ворвашись в «Кувшин и кабачок», я улажу ваши семейные проблемы и почувствую себя нужной. А Саймон… — тут я решаю быть милосердной, — слабый и уязвимый. Я принесла тебе сплошные страдания и прошу у тебя за это прощения.

— Нэт, — говорит Бабс. — В жизни все действительно меняется. Но, знаешь, в глубине души я всегда считала… и буду считать тебя своей лучшей подругой.

Мое сердце скручивается, как пожухлая бумага. Хочется стиснуть живот и выдавить стон из самого нутра. Но вместо этого я спокойно наливаю воду в чайник и отвечаю:

— И я тебя.

Бабс откашливается.

— Знаешь, ты и вправду изменилась. Я имею в виду: не только внешне.

— Ты думаешь, сверху все-таки еще маловато?

— Ну, Нэт, ты никогда и не была Долли Партон.[79]Да и вообще, ты все еще слишком худенькая, но…

— Да нет же, Бабс, конечно, спасибо тебе, но я вообще-то говорила о своих волосах.

— О волосах? О… По крайней мере, отсюда, мне кажется, у тебя прекрасные волосы. А что с ними такое?

— Они ужасно лезут. Как ты думаешь, они не выглядят редкими или… нестойкими?

— Да вроде нет. Волосы как волосы, вполне нормальные и здоровые. Так что там у тебя произошло?

Я виновато дергаюсь на месте.

— Что ты имеешь в виду?

Бабс отклоняется на стуле так, что тот встает на две задние ножки, а я прикусываю язык, чтобы сдержать рефлексивную реакцию («Не надо качаться на моем стуле!»).

— Я имею в виду, — поясняет она, — что с тобой вдруг такое произошло? Во-первых, твоя квартира… — она кивает на две заляпанные чашки, — … просто помойная яма. Во-вторых, ты сама какая-то… уверенная в себе, что ли. Чего-то я не понимаю.

— Ты правда так думаешь? — отвечаю я, очень довольная. — Это я так тренирую себя, чтобы немного снять напряжение. Черт, я…

— Все-все-все, беру свои слова назад, — широко улыбается Бабс. — Ты нисколько не изменилась. Все так же чертыхаешься. — И добавляет: — Означает ли это, что ты сейчас спросишь, не хочу ли я йогурта к чаю?

Я корчу такую физиономию, словно меня только что засосало в аэродинамическую трубу.

— Неужели я и вправду тебе когда-то такое предлагала? Прости, пожалуйста. Вообще-то я собиралась спросить: не хочешь ли ты печенья к чаю?

— Ты спросила, я отвечаю: хочу. А какое у тебя есть?

— С обезжиренным шоколадом, полезное для пищеварения.

— Н-ну… Ладно, давай. Хотя, на будущее: я предпочитаю с молочным шоколадом.

— Я тоже. — Бабс выглядит заинтригованной. — Поэтому-то я и купила именно эти.

— Понятно. Хотя, знаешь, я вообще удивлена, что ты держишь в доме печенье.

Я смущенно поеживаюсь. Даже в худшие времена я всегда покупала печенье. Только я его никогда не ела. Прятала, как белка, на самой верхней полке в кладовке. Чтобы потом навязывать другим или просто смотреть на него, вдыхая запах. Как безутешная мать, вдыхающая запах одежды умершего ребенка. Как я дошла до такого?