Песнь земли - Кэтрин Коултер

Немного погодя он наконец сообразил, откуда взялось терзавшее его беспокойство. Ему нужна женщина.

Дайнуолд не стал медлить и велел, чтобы ему в комнату прислали Элис. Девушка вошла, пухлая и улыбающаяся, слегка выпятив грудь. Полуобняв Элис за талию, Дайнуолд решил посадить ее к себе на колени, но остановился, почувствовав неприятный запах.

— Когда ты последний раз мылась?

— Не помню, хозяин. — Элис вспыхнула, быстро опустив глаза, чтобы Дайнуолд не заметил ее искреннего удивления. Что за глупости — тереть тело водой и мылом! Еще чего!

Дайнуолд хотел Элис, но у нее даже изо рта пахло тушеной капустой, которую она ела прошлым вечером.

— Я не пущу тебя к себе в постель, пока ты не вымоешься. Все тело, ты поняла, Элис? С мылом! И почисть зубы. — Затем он отослал ее, крикнув вдогонку:

— Не забудь: с мылом!

Дайнуолд взял эту женщину к себе в постель всего две недели назад и надеялся, что она хорошо запомнила его требования: дыхание и тело любовницы должны быть если не благоуханными, то достаточно свежими, чтобы не оскорблять его обоняния.

Дайнуолд ждал, нетерпеливо постукивая пальцами по ручке единственного в спальне кресла. Когда через полчаса появилась сияющая чистотой Элис, он улыбнулся и призывно похлопал себя по бедру.

Она с готовностью подошла к хозяину, и когда он поставил ее между своими разведенными в стороны коленями, снова выпятила вперед грудь. Интересно, кто научил ее подобному трюку, пронеслось в голове у Дайнуолда. Обычно это развлекало его; сейчас, однако, он хотел только освобождения и как можно быстрее. Он сорвал с нее платье и обнаружил, что под ним нет белья. Элис не успела обсохнуть, и его пальцы скользнули по влажной коже.

Он прижал ее руки к бокам. Элис была беленькой, пышной и гладкой, как яйцо. Лет через пять она, конечно, растолстеет, но его это нисколько не волновало: сейчас она выглядела аппетитно пухлой, плоть между ног казалась мягкой и влажной, и ей было столько же лет, сколько его пленнице в восточной башне.

Дайнуолд поцеловал Элис в губы, сначала осторожно, а затем, удостоверившись, что она почистила зубы, более пылко. Затем он опустил ее на себя и, откинув голову и закрыв глаза, погрузился в глубины ее плоти. Он играл с ее горячим телом, пока она не выгнулась дугой и не вскрикнула. Только тогда он позволил себе высвобождение, и оно было долгим и сладостным…

Дайнуолд оставил Элис спать у себя в кровати и, одевшись, вышел из комнаты, на время позабыв обо всем, что его тревожило. Наступил вечер, но ужин, как обычно, запаздывал. Дайунолд подумал о своей пленнице, одинокой и, вероятно, такой голодной, что она готова грызть спинку кровати, и благодушно приказал Нортберту привести Филиппу на ужин. Она, несомненно, будет благодарна ему за еду.

Как только девушка появилась в зале, Дайнуолд указал ей на стул рядом с собой.

— Эта ведьма, — заметил Эдмунд и махнул зажатой в кулаке горбушкой хлеба в сторону Филиппы.

— Она не ведьма. Кроме того, говори это, а не эта.

Сколько раз тебе повторять: следи за своей речью, Эдмунд. Она леди, и ты должен обращаться к ней вежливо.

Эдмунд заворчал, но Дайнуолд, бросив на него весьма выразительный взгляд, добавил:

— Одно-единственное оскорбление — и ты проведешь вечер с отцом Крамдлом за чтением Священного писания.

Угроза подействовала немедленно. Дайнуолд внимательно оглядел свою пленницу. Она отнюдь не походила на леди — в бесформенном грубом платье, с босыми ногами и распущенными по плечам кудрями.

— Приветствую тебя, — спокойно сказал он Филиппе. — Садись и наслаждайся ужином.

— Что за чудо? Хозяин предлагает мне стул, а не уютное местечко на полу?

Дайнуолд фыркнул. Вот тебе и благодарность! Она вовсе не сломлена: ни тени послушания и по-прежнему бунтует. Впрочем, этого следовало ожидать. Ему надо было держаться первоначального решения и оставить ее в башне на двадцать четыре часа. Но этой ехидне не удастся испортить ему настроение.

Неопределенно хмыкнув, он тем не менее вполне благожелательно проговорил:

— В Сент-Эрте нет женщин твоего роста, поэтому умерь свои аппетиты: мы больше не сможем найти тебе подходящее платье.

— Да благословит Господь вашу необыкновенную доброту, сэр, — сказала Филиппа с видом монашки, которую только что сделали настоятельницей. — Вы обладаете щедрой душой Святого Оркли и благочестивостью истинного верующего.

— Святого Оркли не существует.

— Разве? Ну тогда, глядя на вас, милорд, его следует канонизировать.

Очень довольная собой, Филиппа улыбнулась Дайнуолду, и на ее щеках на мгновение показались ямочки. Но тут девушка почувствовала запах еды, и в желудке у нее громко заурчало. Она мгновенно забыла обо всем — о Дайнуолде де Фортенберри, о том, что ее положение здесь весьма неопределенно, и жадным взглядом уставилась на поднос, где лежал толстый ломоть хлеба, политый мясным соком и украшенный большим куском говядины.

Дайнуолд смотрел, как она набросилась на еду. Наглая девка с острым язычком! Неудивительно, если лорд Генри откажется платить. Кому нужна под боком такая мегера? К своему удивлению, Дайнуолд улыбнулся. «Наглая девка» моментально очистила лежащий перед ней поднос.

— Может быть, съешь всю баранину и голубей? Всех каплунов с имбирем и корицей и заливное? — весело осведомился Дайнуолд.

— Я не видела заливного. — В ее голосе отчетливо слышалось разочарование.

— Возможно, ты проглотила его, не заметив. Твои руки и рот трудились, не останавливаясь ни на минуту.

— А что ты скажешь насчет баранины? — Филиппа повернулась к нему. — Интересно, откуда она взялась? — с задумчивым видом проговорила она. — Разве ты не потерял всех овец?

Дайунолд озадаченно уставился на девушку и снова увидел ямочки на ее щеках. Ах так? Она над ним смеется? Нельзя, чтобы за женщиной оставалось последнее слово — это противоречит закону людскому и Божьему и так же невыносимо, как удар ниже пояса.

— А что у тебя надето под платьем?

Ох уж эти мужчины, раздраженно подумала Филиппа, всегда используют первое попавшееся оружие. Ее отец был непревзойденным мастером, когда дело касалось ссор и споров, и ругался долго, громко и витиевато, отчего его нос и щеки багровели, а глаза едва не вылезали из орбит. Кузен же, сэр Вальтер де Грассе, будучи не в духе, если ей не изменяет память, становился злобным, язвительным и мрачным. Солдаты ее отца в таких случаях не долго думая пускали в ход кулаки. Что касается этого человека… Слава Богу, его кинжал все еще покоился в ножнах, значит, он вряд ли применит к ней силу. Филиппу радовало, что он хочет победить ее одними словами, пусть даже столь оскорбительными. К несчастью, когда Дайнуолд заговорил, она сделала слишком большой глоток эля и закашлялась. Он шлепнул ее по спине, чуть было не заставив уткнуться лицом в блюдо с вареными каплунами.