Начать сначала - Розамунда Пилчер

Кабачок «Невод» был очень старый — маленький, уютный, с обшитыми почерневшими панелями стенами. И всего одно крошечное оконце, смотрящее на порт, так что каждого, кто впервые входил сюда с яркого света, поначалу ошеломляла полная темнота. Чуть позже, когда глаза посетителя привыкали, вырисовывались другие несообразности, к примеру, что в помещении отсутствовали параллельные линии, поскольку с течением веков кабачок все больше оседал на своем фундаменте, точно любитель поспать в удобной кровати; ну и всякие другие странности, подобно оптическому обману, туманили голову еще до того, как посетитель принимал первую порцию спиртного. Выложенный каменными плитами пол клонился в одну сторону, щерясь зловещей щелью между камнем и панелью стены, почерневшая матица, державшая потолок, — в другую. Побеленный потолок навис так низко, что хозяин предусмотрительно предостерегал: «Берегите голову».

И все же годы шли, а кабачок «Невод» каким был, таким и оставался. Притулившийся в старой немодной части Порткерриса, у самого порта, где не было места ни для шикарных ресторанов с террасами, ни для кафе на открытом воздухе, он выжил, несмотря на летние наплывы туристов. У кабачка были свои завсегдатаи, которые шли сюда выпить и поговорить по душам в приятной обстановке, сыграть в настольные игры. Тут можно было побросать дротики, в камине с почерневшей решеткой и зимой, и летом горел огонь. А еще здесь были Даниэль, бармен, и Фред — косоглазый субъект с круглым, похожим на репу лицом; летом он убирал мусор с пляжа и выдавал напрокат шезлонги, а остальную часть года блаженно пропивал свой летний доход.

И был Бен Литтон.

— Вопрос в том, с чего начать? — сказал Маркус, когда они с Робертом сели в «альвис» и отправились на поиски Бена Литтона. Погода была чудесная, и Роберт опустил верх машины, а Маркус, в своем неизменном черном пальто, нахлобучил твидовую шляпу, очень напоминавшую гриб и явно не его размера. — Вопрос предпочтений и распорядка дня. В воскресный полдень самое время заглянуть в «Невод». И если он не там, в чем я очень сомневаюсь, пойдем в мастерскую и уж потом в коттедж.

— А может быть, просто гуляет в такое чудесное утро?

— Не думаю. В это время он любит выпить, и, насколько я знаю, он человек традиций.

День был ослепительный, и никак не верилось, что на дворе все еще стоит март. На небе ни облачка. С северо-запада на залив накатывали косые волны, и море было словно расчерчено разноцветными полосами: от сине-фиолетовых до бледно-бирюзовых. Вид с вершины холма уходил в бесконечную даль, в туманное марево, как бывает лишь в разгар лета. Вдоль вьющегося лентой шоссе крутыми уступами спускался вниз раскинувшийся вокруг порта город — путаница узких мощеных улочек, белые дома, блеклые скошенные крыши.

Каждый год в течение трех летних месяцев Порткеррис превращался в сущий ад. Узкие улочки были забиты машинами, по мостовым тек поток полуголых человеческих существ, магазинчики ломились от наплыва товаров: почтовые открытки, доски для серфинга, надувные пластиковые подушки. На широких пляжах появлялись тенты и кабинки для переодевания, открывались кафе, террасы тесно заставлялись круглыми железными столиками под зонтиками. Полоскались по ветру цветные рекламные растяжки: «Малиновое и шоколадное мороженое», «Сливочные рожки», а если кому-то требовалось подкрепиться чем-то более существенным, для тех повсюду продавались корнуолльские пироги с мясом, картошкой или капустой. На Троицу открывался зал с игральными и музыкальными автоматами, ревущими на всю округу, и бульдозеры сносили еще одну улочку, быть может, и ветхих, но очень колоритных домишек, чтобы расчистить место для еще одной автомобильной парковки, и местные старожилы, те люди, которые любили этот городок, и художники, свидетели творимого насилия, говорили: «С каждым годом все хуже и хуже. Городок разрушен. Больше тут жить невозможно». Но каждую осень, когда поезд уносил последнего пришельца с облупленным носом, Порткеррис чудесным образом входил в свой прежний ритм. Закрывались ставни на лавочках. Убирались тенты с пляжей, зимние штормы дочиста отмывали песок. И единственные стяги, развевавшиеся по ветру, были пастельного цвета — у каждого дома развевалось повешенное на веревку белье, да рыбаки раскидывали на колышках над зеленым дерном сушиться свои сети.

И тогда волшебство возвращалось, городок снова обретал свои прежние колдовские чары, и становилось понятно, почему такие люди, как Бен Литтон, снова и снова возвращались в него, как домашние голуби, чтобы набраться новых сил и обрести покой среди привычных вещей и вновь отдать себя во власть красок и света.

Кабачок «Невод» стоял в самом конце дороги, которая шла вдоль набережной. Роберт подъехал к его покосившемуся крылечку и выключил мотор. Было очень тепло и тихо. Время отлива — на берегу чистый песок, космы водорослей и чайки. Обласканные солнцем ребятишки хлопотали со своими ведерками и лопатками, а их бабушки, в передниках, с сеточками на головах, были заняты вязанием; и тощий черный кот сидел на булыжнике и усердно мыл лапой уши. Маркус выбрался из машины.

— Пойду взгляну, там ли Бен. Подожди меня здесь, — сказал он.

Роберт вынул сигарету из пачки, лежавшей на приборном щитке, закурил и стал наблюдать за котом. Над головой скрипнула под ветром вывеска гостиницы, прилетела чайка и уселась на ней, сверля Роберта злобным взглядом и резко вскрикивая, словно бросая ему вызов. Вниз по улице степенно шагали двое мужчин в темно-синих флотских фуфайках и матерчатых кепках. Как видно, отправились на воскресную прогулку.