Сиреневая госпожа поместья Лундун - Ксения Винтер

под присмотром Чатьена Васта с этой миссией я тоже научилась справляться. А вот цэхинь — верхнее платье, которому, по сути, уделялось самое большое количество внимания, — вызывал у меня чуть ли не панический страх. Потому что мало того, что у него была сложная шнуровка на спине, так ещё и по боковым швам по всей длине от подола до подмышек шёл ряд мелких крючков, часть которых — те, которые шли до середины бедра, — можно было расстегнуть в случае, если, например, нужно оседлать лошадь или танцевать.

Пока я разбиралась с нательным бельём и нижним платьем, Чала стояла возле окна всё в той же позе: слегка ссутулившись и почтительно склонив голову. Мне это зрелище совершенно не понравилось, но как сделать замечание, не вызвав новую волну истерики или, что ещё хуже, не нарушив какое-нибудь негласное правило, о котором Чатьен Васт мог просто забыть мне рассказать, я не знала, поэтому, скрепя сердце, молчала. Добравшись до цэхиня и немного повертев его в руках, я обречённо вздохнула и повернулась к служанке:

— Чала, помоги мне.

Девушка в эту же секунду оказалась возле меня и осторожно, стараясь не задеть моих пальцев своими, забрала цэхинь. Не дожидаясь её просьбы, я расставила руки в стороны, чтобы Чале было проще меня одевать. Мягкая ткань, похожая на шёлк, только более плотная, нежно скользнула по моим рукам. В абсолютной тишине, нарушаемой лишь пением птиц за окном да шелестом ткани, девушка проворно справилась сначала со шнуровкой на спине, а затем и с крючками. Бросив беглый взгляд в небольшое прямоугольное зеркало, стоящее на прикроватной тумбочке, я удовлетворённо хмыкнула: вид был вполне приличный.

— Чала, я благодарю тебя, — повернувшись к девушке, проговорила я.

Глаза служанки тут же стали огромными, как блюдца.

— Сиреневая госпожа, что вы такое говорите, — испуганным шёпотом отозвалась она. — Вы не должны меня благодарить!

Я недовольно поджала губы. Мне хотелось сказать, что хорошо выполненная работа заслуживает благодарности, но, несмотря на то, что словарный запас уже позволял мне это сделать, я промолчала, будучи не уверенной в том, что смогу произнести столь длинную фразу без ошибок.

Не допустив Чалу до своих волос, тяжёлой тёмной гривой спадающих мне на спину, я отправила служанку за завтраком, а сама опустилась на стул перед зеркалом и принялась сосредоточенно водить деревянным гребнем с редкими зубцами по волосам. Лицо, смотрящее на меня из зеркала, мне совершенно не нравилось. Бледная, практически прозрачная кожа, сквозь которую на шее и висках отчётливо проступали синие вены; чересчур пухлые, кукольные губы и глубоко посаженные глаза странного цвета — не то серые, не то бледно-жёлтые. Одно радовало — волосы были просто загляденье: густые, длинные, иссиня-чёрного цвета. В прошлой жизни о такой шевелюре со своими тонкими тремя волосинками на всю голову, которые ещё и постоянно секлись, я могла только мечтать.

— Тебе стоит заняться волосами, — заметил Чатьен Васт, бесшумно входя в комнату. Если бы я не видела его отражение в зеркале, наверняка бы испугалась. — Нельзя ходить так.

Я недовольно скривилась. Ещё чуть-чуть, и я буду реагировать на это его «нельзя», как бык на красную тряпку тореадора.

— Хорошо, — покладисто отозвалась я, решив не устраивать подростковые бунты на пустом месте. — Я попрошу Чалу.

В этот момент девушка как раз вошла в комнату с подносом в руках.

— Завтрак, Сиреневая госпожа, — поставив поднос на стол возле окна, сообщила она, вновь почтительно склонив голову.

— Шиануся, — поправила я, посчитав, что это имя звучит намного лучше, чем Сиреневая госпожа. — Называй меня так.

Судя по испуганному выражению лица девушки и тому, как мгновенно посерело лицо моего надзирателя, я сказала что-то не то.

— Сиреневая госпожа, — голос Чалы дрожал. Казалось, ещё чуть-чуть, и она вновь разрыдается. — Я не могу… так нельзя…

Я почувствовала, как внутри медленно начинает закипать раздражение.

— Я — Сиреневая госпожа поместья Лундун, — пафосно проговорила я, чеканя каждое слово. — Ты — моя служанка. Я решаю, что можно, а что нельзя.

— Да, Шиануся, — Чала отвесила мне низкий поклон.

— Выйди, — распорядилась я, поднимаясь со стула и направляясь к столу.

— Это было опрометчиво, — оставшись со мной наедине, заметил лекарь отстранённо.

— Ты сказал, что правил для общения со слугами нет, — напомнила я. Чатьен Васт в очередной — должно быть уже тысячный — раз исправил образование придаточной части. Я только зло закусила нижнюю губу: ну, я ведь помнила об этом ещё вчера! Специально заострила внимание именно на этой грамматической конструкции, и всё равно ошиблась ровно в том же месте.

— Правил нет, — подтвердил лекарь, привычно проигнорировав моё недовольное пыхтение из-за замечания относительно речи. — Но есть нормы морали. Личное имя нельзя использовать посторонним. Только семье. Для всех остальных — особенно слуг, — существует титул.

— Мне он не нравится, — скривившись, сказала я. — Сложный и длинный. Лучше Шиануся. — Внезапно мой разум зацепился за одну нестыковку, и я с подозрением посмотрела в карие глаза своего надзирателя. — Ты называешь меня по имени. Но ты не член семьи.

Ни единый мускул не дрогнул на его лице.

— Я называю тебя по имени только когда мы одни, — заметил он. — На людях для меня ты Сиреневая госпожа или просто госпожа.

— А ты для меня? — уточнила я.

— Чатьен или Чатьен Васт.

Поскольку мы были одни, я решила всё-таки задать давно интересующий меня вопрос.

— Что значит «Чатьен»? — спросила я. — Я имею в виду, в моём мире у людей три имени: личное имя, фамилия — это что-то вроде обозначения семьи, к которой человек принадлежит, и отчество — оно образуется от имени отца.

Во взгляде лекаря отразилось недовольство: его, очевидно, раздражало, что я упорно продолжаю упоминать другой мир и прошлую жизнь. Но разве возможно иначе? Сравнения неизбежны.

— Фамилий нет, отчества тоже нет, — всё же снизошёл он до объяснений. — Только личные имена. Ты — Шиануся. Я — Васт. Чатьен — это звание. Означает, что я прошёл обучение и могу лечить людей, а также брать учеников и передавать свои знания им.

— А-а-а, — протянула я. Я-то всё время про себя называла Васта лекарем. А он оказывается чатьен. Что ж, теперь буду иметь в виду.

Добравшись до стола и опустившись на табурет, я с изумлением уставилась на поднос. Помимо двух стандартных пиал с недо-овсянкой и травяным настоем здесь была плоская тарелка с чем-то, напоминающим мясной гуляш с листьями какой-то травы. Но, что самое изумительное, рядом с тарелкой лежала обычная деревянная ложка!

Растеряно моргнув, я взяла в руки ложку и повернулась к чатьену.

— Что это? — спросила