У меня живет жирафа - Екатерина Вильмонт

– Зачем?

– Я хочу, чтобы вы были моим душеприказчиком. Квартира и все, что у меня есть, достанется Кире, а вот то, что нынче принято называть интеллектуальной собственностью, я завещаю вам. И не вздумайте возражать. Я хотела сделать это без вас, но оказалось, что в таких случаях принято являться с тем, кого ты намерен сделать своим душеприказчиком, это нельзя сделать без вашего на то согласия. Вы согласны?

– Я польщен и, разумеется, согласен.

– Так поедемте. В машине поговорим о мемуарах более детально. А когда вернемся, будем обедать и пить чай с пирогом.

– Я в вашем распоряжении.

– Как приятно это слышать в девяносто лет от такого интересного мужчины, – рассмеялась она. – А как поживает ваш жирафенок?

– Я ее больше не видел.

– Почему?

– Да зачем я ей нужен? Она замужем. Для меня это всего лишь воспоминание о прелестном подростке. А взрослая замужняя женщина… Зачем?

– Какие нынче неромантичные мужчины! Гадость просто.

– Виноват, но вряд ли исправлюсь уже.

А вот вы меня потрясли до глубины души… Как вам удалось не просто выжить, а так сохраниться, прожив такую жизнь… Это поистине чудо.

– Видимо, меня хранил Господь.

– Мария Евграфовна, вы верующая? – поразился он.

– Так нельзя сказать. Конечно, я не верю в старика на небе. Но в ангела-хранителя верю.

– Как это по-женски… – улыбнулся он.

– А как не поверить, когда мне иной раз просто сказочно везло. Сколько раз я была, что называется, на краю бездны… Тоже старомодное выражение, да?

– Пожалуй.

– Теперь бы сказали – слишком пафосное?

– Вот именно, – рассмеялся он.

На обратном пути Мария Евграфовна вдруг попросила:

– Влад, вы говорили, ваш жирафенок шьет свадебные платья?

– Ну да.

– И еще вечерние?

– Кажется. А что? Вы замуж собрались?

Я бы не удивился, честно говоря.

– Боже сохрани! Но вот вечернее платье мне необходимо. Причем самое модное.

– Опа! Можно спросить, зачем?

– Можно. Через две недели отмечается юбилей одного моего «боевого товарища». Тоже девяносто лет. Я приглашена и хочу всех поразить не платьем из сундука, а модным, как теперь говорят, прикидом!

Он взял ее руку, поцеловал.

– А вы хотите сочетать приятное – покупку нового платья с полезным – удовлетворить свое любопытство?

– Именно. Не стану скрывать. Вы знаете, где ее салон?

– Нет. Но узнать не проблема.

– И вы меня туда отвезете?

– Разве я могу вам в чем-то отказать?

– Отлично! Сегодня четверг, завтра я занята, потом выходные дни, понедельник тяжелый день. Значит, поедем во вторник. Сможете?

– Во вторник, увы, не смогу. Должен отправить родителей и сына в Испанию. Помочь собраться, отвезти в аэропорт и так далее. Это наверняка займет целый день, а вот в среду я в вашем распоряжении.

– Хорошо, в среду так в среду.

– Мария Евграфовна, простите, но могу я задать вам один, быть может, дурацкий вопрос?

– Задавайте!

– Раньше он у меня как-то не возникала вот по прочтении ваших мемуаров вдруг возник…

– Да не мямлите, задавайте ваш вопрос!

– Скажите, вы были такая идейная? Вы за идею совершали ваши чудо-подвиги?

– Да как вам сказать… Поначалу, по молодости и глупости, да, пожалуй, была идейная, но постепенно моя идейность как-то тускнела, я начала понимать, что все вовсе не так прекрасно в нашей стране и все победные реляции в огромной степени просто пропаганда. А еще… эта история с Егоршиным, ну, вы же читали… Человек вернулся с задания с фантастическими результатами, добыл совершенно бесценную информацию, чудом уцелел, а его быстренько посадили именно за то, что уцелел… Мол, не должен был уцелеть, а он, мерзавец такой, уцелел. Значит, враг! И такие истории были сплошь и рядом. Хочешь не хочешь, а прозреешь… Сейчас об этом и пишут, и кино снимают, а тогда… Так что я была не слишком идейной. Но уйти к немцам я органически не могла, а после войны… Был соблазн, не скрою, сбежать на Запад, но у меня оставались тут заложники. Мама, сестра… Их бы не пощадили. И к тому же я была… Я уже не могла обходиться без этой работы. И еще я понимала, что, если уйду на Запад, с меня там потребуют выдачи своих. А это мне претило. Так что, друг мой, у моей судьбы три составляющих – авантюризм, страх и везение.

– Вы забыли еще одну составляющую, Мария Евграфовна.

– Какую же?

– Талант, а может, даже гениальность.

– О! Как теперь выражаются, это круто, друг мой! – рассмеялась она.

– А может, программу о вас так и назвать? Гений разведки?

– Ни в коем случае! Я ведь еще жива!

– Тем более!

– Нет, дорогой вы мой, у нас сейчас слова «гениальный» и «великий» до такой степени девальвированы, что просто иной раз стыдно слышать… Если, предположим, артист очень старый, его называют великим, а если уж помер, то гениальным. И неважно, что при жизни он был вполне посредственным, а то и вовсе плохим артистом. Или поэтом-песенником. Так что придется вам обойтись в случае со мной без этих двух эпитетов.

– Да, вы правы. Я дал маху. Сам иной раз готов на стенку лезть от этой девальвации слов. И, кстати, слово «любовь» тоже здорово девальвировано.

– Слово – да, а вот чувство – нет! Просто зачастую любовью называют чувства, не имеющие к ней ни малейшего отношения. Знаете, что, на мой взгляд, может быть, главное в любви?

– И что же? – улыбнулся он.

– Доверие. Понимаю, вы небось думаете, сидит девяностолетняя старуха, годится мне в бабушки и рассуждает о любви.

– Ничего подобного я вовсе не думал. Я с вами полностью согласен. Доверие – это так важно… Но это редкость, вернее, даже раритет. В наше время.

– Это грустно, друг мой, очень грустно.

– Ий, скажи, тебе нравится мой брат? – спросил Роман.

– Да, очень.

– А чем?

– Ну, я не знаю, но мне кажется, что он какой-то настоящий, что ли…

– Эдакий мачо, да?

– Нет, не в этом дело. Просто он… ничего из себя не строит, он честный с самим собой и с другими тоже. Ну, вот как-то так… А ты почему спросил?

– Просто из любопытства. А как ты считаешь, он интересный мужчина?

– Ну, наверное… Я с этой точки зрения на него не смотрела, но девчонки у меня в салоне очень даже высоко его оценили. Только он какой-то неприкаянный.