Черноокая печаль - Зарина Солнцева

Только не было мне до него дела. Сейчас главное роженице помочь. Все шло привычно, как и всегда. Рожениц на моем веку было предостаточно. Война войной, а дела плотские никто не отменял. Да и Матриша оказалась для нас хорошим учителем. Она хорошая повитуха.

— Так я пошел.

Неожиданно бодро проговорил рыжеволосый и решил сделать ноги. Да меня одну с роженицей бросить. И я бы справилась, не впервой. Но чисто из вредности решила преподать ему урок.

На целительницу я, видите ли, не схожа!? Умник!

— А ну стоять!!!

— Аааа!

Рявкнули мы с роженицей обе. А светловолосая роженица и вовсе для надежности ухватилась за его широкую лапищу. И то правда, пущай пострадает маленько.

— Тебя как звать-то?

Поинтересовалась я, устроившись на коленях удобнее меж ее ног. Просидеть здесь придется долго. Бывают, кто быстро разрождаются, а бывают, кто до ночи или слейдушего утра.

— Меня Третьяк.

Фыркнул голубоглазый незнакомец, и я тут же раздраженно повела плечом.

— Не тебя, дуралей.

— Ляля... — прохрипела на выдохе роженица. И снова закричала: — Аааа!

— Что ж, Лялька, поработать тебе сейчас придется. Ты главное не бойся и дыши, поняла меня? Вот и умница. Дыши и, когда я скажу, попробуй ребеночка вытолкнуть. Ну-ка вдох-выдох, вдох-выдох, вдох. Тужься!

— Ааааа!

Сконцетрировавшись полностью на бедняшку, пытаясь нащупать ее душевную ниточку боли, я ухватилась мысленно за нее. В родах тут вообще дело тонкое. Сильно зажимать эту нить нельзя, иначе она перестанет тужиться и дитя толкать, и то задохнется в утробе матери. Но если боли невыносимые, чуточку можно зажать.

Мера — глава всего, только если меня постоянно будут отвлекать, я, возможно, ее перешагну. И тогда быть беде!

— Вот тут всё... что велели принести.

Вот как они сейчас. Сцепив зубы от раздражения, я сдержанно кивнула им. Снова прикрыв глаза и мысленно пытаясь отыскать упущенную нить. Попутно раздав поручения.

— Хорошо. Уберите всех отсюда, что бы не мельтешили пару часов по таверне.

— Поняли.

Фыркнул мужик, а сами сидят и дышат мне в спину. Вот ведь олухи!

— Брысь!!!

Все рванули на выход, и наш рыжий знаток в целительном деле за ними, но Лялька не была готова его опустить. И я даже смекнула почему. Это особенно встречалось у детей. Мы еще на фронте заметили, если зашивать или исцелять их в одиночестве, у них от страха боль сильнее кружит голову. А если кто сильный рядом, как будто делишься болью с ними.

У нас в полку кузнец был — дядя Моша. Высокий, волевой старик, походил на перевертыша. Так мы его звали, когда детишек лечили, он их за ладошку ухватит, и они плакать переставали. Верили, что он своим молотом все зло истребит. Жаль, что это ему самому не помогло. Сгинул он в битве.

— Куда?! — рявкнули мы с девахой вместе. И рыжеволосый, недовольно поджав губы, усадил свой зад на место.

А у меня все понеслось. Кругом. Как оно и должно быть. Как и бывало много раз до этого.

— Аааааав?!

— Тужься!

— Давай, Лялька! Не спи, ты нужна своему ребенку! Давай, милая, еще немножечко.

— Не могу!

Только в конце я просчиталась, сильнее надавила на ниточку, мимолетно задев узел, что вел ко сну. Она начала засыпать. Черти!

Я принялась на нее кричать. А мужик и вовсе побледнел. Но не растерялся, принялся ее похлопывать по щекам и трясти.

Не помогло, пришлось «уговаривать» ее. Тяжело было оставить малый таз без присмотра. Здесь бы повитуху, но ничего, справлюсь. Вошла в ее сон грубо, возможно, пару дней бессонница мучить ее будет. Да по-другому нельзя.

— Ты можешь, милая. Силы у тебя есть...

И смогла ведь! Какого богатыря родила! Крикливого. А голубоглазый-то вроде задом отполз назад, а сам нос свой любопытный в сверток с младенцем сует.

Смешной он такой.

Вроде и грозный мужик, а ведет себя как мальчишка.

Прогоняю его на улицу, а сама берусь за послед. Хватит ему на сегодня геройств, насмотрелся. Начувствовался. А то сейчас и его придется в чувства приводить.

А он и не спорит, уходит почти вприпрыжку.

— Справилась ты, Лялька. Молодчинка. Как сына назовешь-то?

Спрашиваю чуть позже, когда общими усилиями с подавальщицей мы ее отмыли и устроили в кровать, а маленький человек доверчиво спит у мамкиной груди.

— А ты бы как назвала?

Неожиданно интересуется она в ответ. Уставшая, зареванная, но счастливая. И что-то внутри жжет. Нет, замуж не хочу. А вот ребеночка — да. Вот такую крохотную малютку, что доверчиво жалась бы ко мне.

— Наверное, Юрас. Непоседа твой сынишка, не дотерпел еще две семицы.

Ляля улыбнулась краем губ, губами прижалась к светлому пушку на макушке.

— Юрас... Пусть будет Юрас.

Со спокойной совестью оставив новоиспеченную мать со своим дитем, я поспешила покинуть постоялый двор. Да только беда-печаль ожидала меня во дворе. Никакого Кариша и его каравана и в помине не было. Расспросив мужиков, что неподалеку ошивались, я и вовсе растерялась — ушел, а меня бросил.

— Так как только у Ляльки схватки начались.

Вот тебе и помогла, бедняжка, Наталка.

И как теперь мне до Белоярска добираться?

Глава 4

— Боги, эта бабка своей тростью все ноги мне отбила! Знала бы, кого она задом притесняет к бортику, я бы на нее поглядел!

— Да будет тебе серчать, Третьяк. Глухая же она и слепая в придачу.

— Ой, я так и поверил... Старушка держала ухо востро. Видел бы ты, как тех молодок отчитывала за то, что те перед нами грудки вывалили!

— Чего сварливый ты, как в жопу ужаленный стрелой лебедь. Случилось что?

Не то чтобы случилось, но настрой и вправду мрачноват. Не люблю прятаться, а у людишек голышом по лесу не погуляешь. Да и с гнильцой они, почти через одно. В лицо улыбаются, лебезят, а за спиной кинжал сжимают.

Зверь это чует сразу, а посему просто задыхается среди людей. Тяжесть моих терзаний заключается и в том, что я правящей крови. Стало быть, сильнее Мирона и любого другого обычного медведя, не считая братьев и матери.

С ней-то никто в трезвом уме силой не станет мериться!

— Неужто грозная