Пуговица - Галина Артемьева

— Я покажу! — пообещал глава семьи. — Я им всем сейчас покажу. Они увидят. Да и ты заходи, чего там. Что за дверью-то стоять.

— Ты мой гость. Я тебя уважаю. — Эти слова уже слышали все домашние: и мама с Пиком в животе, и Рыся, и Птича, и Ор, и Дайка. Они выбежали в прихожую, услышав, что папа дверь открывает, не ожидая, что вернется он пьяным. Напротив — по семейным циклам, все должно было быть интересно и весело именно сегодня.

Интересно было. Весело — не очень.

Рыся запомнила все по секундам.

Они до прихода отца веселились. Мама ставила любимые пластинки, которых у нее было множество: привозили друзья со всех концов света, зная ее вкусы. Как раз завели Рысину любимую.: «ABBEY ROAD». Ей нравилось рассматривать конверт, на котором по дорожной зебре шли битлы — один красивее другого. Сначала Джон Леннон весь в белом, потом Ринго Старр, за ним красавец Пол Маккартни в строгом черном костюме, но босиком, потом Джордж Харрисон.

Рыся мечтала об этой улице, о Лондоне, о битлах (одного из них уже не было в живых[4], о чем им только что рассказала мама, — странное совпадение, Рыся потом это отметила).

Мама как раз удивлялась, что вот Джон идет первым — как будто в вечность. Первым и ушел.

Мама всегда говорила с ними, детьми, как с друзьями, как с равными. Уверена была, что они ее понимают. Они и понимали. Слушали, горевали о Джоне. Речь шла о странном завершении его земного пути. Последняя его фотография запечатлела как раз тот момент, когда Леннон дает автограф своему будущему убийце. На фото двое: Джон и его смерть. Джон — худой, мрачный, усталый. Смерть, принявшая облик человека мужского рода, добродушно улыбается вполне симпатичной улыбкой. Позднее убийца скажет, что совершенно не понимает, почему он тогда совершил такое. Взял автограф и ждал возвращения своего кумира, чтобы погасить в том искру жизни.

И правда — зачем?

В тот момент, когда папа отпирал дверь, заиграла «HERE COMES THE SUN». Такая миленькая радостная песенка!

— Про солнышко, — сказала мама и погладила Рысю и Птичу по макушкам.

И тут уж все побежали встречать отца.

Первое, что увидела Рыся, выскочив в прихожую, было дуло пистолета.

— Ляля! Здравствуй! — послышался очень торжественный и зловещий голос папы.

Говорил он размеренно и весомо, как всегда, когда был пьян.

— Здравствуй, Ляля! Я привел к тебе гостей!

И правда: за его спиной маячил какой-то военный.

Все это, впрочем, было совершенно не важно.

Главное было: дуло. Из него пристально и серьезно смотрела смерть.

Все как-то соединилось в одно: Джон Леннон, обложка ABBEY ROAD, улыбающийся убийца справа от своей жертвы на газетной фотографии, чудесная песенка, беззаботно звучащая со стороны комнаты родителей, и все они, завороженно молчащие перед реальной угрозой.

Это — секунда номер один. Или даже доля ее.

Мама опомнилась первой. Она мгновенно распахнула правой рукой дверь кладовки, а левой подтолкнула Птичу, оказавшуюся совсем рядом с ней:

— А ну-ка, быстро все туда!

Казалось, Рыся и шагу не сможет ступить. Ноги ощущались совсем будто ватные, как в страшном сне, когда порываешься бежать, а вязнешь в чем-то липком. Но — секунда, и они все оказались в убежище. Свет там включался изнутри, но почему-то страшно было его включать. Тьма казалось дополнительной защитой.

— Стреляй, — послышался спокойный голос мамы. — Стреляй, не промахнешься.

Тут, наверное, военный гость увидел ее живот, в котором подрастал братец Пик.

— Да ты мудак конченый! — услышали дети в темной кладовке чужой мужской голос.

Последовал звук удара, отец бормотал:

— Пусти, ты ее не знаешь… Да подожди ты, дай я объясню… Она сейчас сама скажет, с кем гуляет…

— Отойди от греха… А то я тебя, мудозвона, сам пристрелю, — говорил с усилием дядька в форме.

Видимо, отнимал у отца оружие, так они догадались.

Потом протянулось несколько секунд полной тишины.

— Пусть он уйдет с вами, — попросила мама.

— Да куда ж я его дену? А впрочем… Пошли, давай.

Послышалась возня с дверью.

— Извините, — произнес гость последнее прощальное слово.

Замки звучно защелкнулись.

Они наконец-то остались одни.

Песня все еще продолжала звучать…

— Тара-рара-пам, тарара-пам, тарара-рара. Тара-рара-пам, тарара-пам, тарара-ра…

Дети тихонько выползли в коридор.

Мама сидела на полу, прислонясь к стене, откинув голову.

Она не плакала. Ей нельзя было. Дети и так напуганы.

Она просто сидела с закрытыми глазами, собираясь с силами.

Вот и все.

Они даже не обсуждали это событие.

А о чем говорить?

Птича слышала поздно вечером, как мама говорила с бабушкой, той, отцовской матерью. Как она просила:

— Заберите, пожалуйста, своего сына. В следующий раз он убьет нас всех. Я уже и не против. Но детей жалко.

Бабка, видимо, уговаривала, убеждала.

— Я в последний раз своим родителям не расскажу. В самый последний раз. Но больше я не смогу молчать. Поймите меня.

Ничего никто не поймет, это Рыся очень четко осознавала. Спасаться надо самим. И все тут. Она именно в тот вечер твердо решила, что никогда не выйдет замуж и никогда не родит ребенка. Это — нельзя. Ей бы этих вырастить. А самой — ни-ни! И думать не смей!

Ей было восемь лет. Она чувствовала себя совершенно старой.

Мама перед сном закрыла дверь на задвижку. Впервые за всю ее жизнь с мужем. Она еле ходила, ее шатало от навалившейся усталости.

У Птичи почему-то поднялась температура. На ровном месте, без кашля и насморка. И ничего не болело, просто горела, 39,6.

— Невроз, — сказала мама.

Она уложила Птичу к себе в кровать, улеглась рядом.

Рыся тревожилась.

— Иди спать, Рысенька, завтра в школу, — попросила мама.

— Ты его потом пустишь? — спросила о главном старшая дочь.

— Не знаю. Не уверена. Если только зашьется. На слово больше не поверю, — слабым голосом рассуждала, как с самой собой, мама Ляля.

— Может, уж и не пускать?

— Посмотрим.

Рыся поняла: пустит, куда денется. Ее право.