Развод. Одержимость Шахова - Tommy Glub

«Прости, что я все испортил. Прости, что довел до этого. Я верю, мы сможем все исправить… Я хочу все исправить…»

Но вместо этого я напускаю на лицо маску уверенного хозяина праздника и молча иду за Романом, предчувствуя, что сегодня вечер приготовил много сюрпризов. И не все они будут приятными, как мне кажется…

9 глава

Лера

— Как ты? — тихо спрашивает Яна, наклоняясь ко мне и мягко поглаживая малыша по круглому, едва-едва подрагивающему животику. Ее рука теплая, пахнет чем-то уютным, ванильным, словно только что вынутая из печи булочка. Из-под аккуратного изгиба губ соскальзывает сочувственная улыбка, а внимательный взгляд, обрамленный густыми темными ресницами, мягко опускается на Диму.

Я прижимаю сына крепче, носом утыкаюсь в пушистую макушку и жадно вдыхаю его родной, теплый запах — смесь молока, детского крема и чего-то неуловимо солнечного. Вокруг гудит зал: смех рассыпается звонкими бусинами, в паузах всплывает приглушенный саксофон, а гости в блестящих нарядах скользят меж столиков с бокалами шампанского, будто яркие рыбки в золотом аквариуме. Но я не ощущаю тут себя живой. Я просто существую и играю роль для Шахова. Мне было легче согласиться и просто сыграть, чем снова играть с ним в бесполезные игры…

— Нормально, — выдыхаю, прикусывая губу, пока Яна убирает прядь светлых волос за ухо. — Спасибо. Он уже не такой тяжелый, но, кажется, я совсем вымоталась…

Я растягиваю губы в улыбке, стараясь выглядеть спокойной, но чуткая Яна мгновенно замечает тени под моими глазами, сжатые губы и напряженную линию скул. Ее пальцы замирают на крошечной ножке Димы, а зеленые серьги-капли дрожат в такт ее тревожному дыханию.

— Как он к тебе относится, не обижает? Если… — голос Яны перетекает в шепот, едва различимый под шумом музыки. Слова стелются мягко, но внутри них таится острая, как лезвие, настороженность, будто она боится случайно потревожить змею под ковром.

Я резко поднимаю глаза — в ее зрачках отражается мой испуг.

— Все в порядке, — произношу тверже, чем чувствую, и слышу, как собственный голос звенит тонкой струной.

В груди мелкой дрожью пульсирует паника; липкий страх подкатывает к горлу, будто вязкий мед, мешая дышать. Хочется броситься к Яне на грудь, прошептать: «Забери меня… спрячь нас», — но я уже слишком многим ей обязана, чтобы требовать большего. Да и не только ей: Рома и Рус, ее мужья, спасли меня, когда я и не ждала помощи. Зачем тянуть их глубже в мою трясину?

Нет. Я сама справлюсь.

К тому же у Яны был давний, болезненный недороман с Сергеем. Если она пойдет против него открыто, мы запутаемся в чужих обидах, как в колючей проволоке. А Сергей… он всегда найдет, чем ответить. Я не хочу портить жизнь Яне и ее мужьям.

Я крепче стискиваю Диму; он сонно посапывает, цепляясь крошечной ладошкой за мой палец, и этот неуверенный, теплый захват будто прошивает меня током. По залу проносится звон бокалов, вспыхивают фотовспышки, чей-то смех взмывает вверх, срываясь на фальцет.

В памяти вспыхивает недавний разговор, от которого все внутри выворачивается, словно кто-то рванул шелковый подклад наизнанку…

Два месяца назад.

Мы сидим в просторной гостиной Яны — высокие потолки, бежевые стены, увитые теплым светом бра, широкие окна, за которыми мягко падает ранний сумеречный снег. Диван цвета топленого молока утопает в подушках с золотистыми кистями, и я, словно школьница на чужом празднике, нервно ковыряю ноготь большого пальца, пока Яна ободряюще сжимает мои плечи. Ее ладони пахнут лавандовым кремом и внушают краткий, почти иллюзорный покой.

Рома, в мятой хлопковой рубашке, держит их годовалого кроху на руках; пухлый малыш сонно сосет смесь из бутылочки, а крошечные пальчики жмут ткань отцовской рубашки, оставляя влажные пятнышки. Руслан, окруженный веером бумаг и диаграмм, поднимает голову, снимает очки, и его серые глаза морщатся в строгой складке.

— Ты уверена? — переспрашивает Яна, будто не веря в то, что я сказала. В ее голосе переливается смесь заботы и тревоги. Она оказалась очень эмпатичной и поняла меня быстро…

— Да, — киваю, криво улыбаясь. Горло сжимает жесткий ком, но я стараюсь держать осанку. — По словам Шахова, вы — одни из немногих, кого он уважает. Он не осмелится на крайности против вас. Но я не хочу, чтобы мой папа или кто-то еще пострадал. Ему и так хватило переживаний…

Руслан цокает языком, опуская очки на стол. В отражении линз пляшут отсветы камина.

— Черт тебя дернул выйти за него замуж и родить, — бурчит он, бросая на меня укоризненный взгляд поверх бумаг.

— Русь, — тихо одергивает его Яна, легким прикосновением к руке гасит раздражение. Мужчина тут же успокаивается и улыбается. — Давай без этого.

Я пытаюсь сглотнуть, неловко поправляю край свитера, чувствуя, как ткань колется на запястьях.

— Я просто хочу увезти ребенка туда, где он нас не найдет. Хочу, чтобы все кончилось, — шепчу, словно боюсь, что стены услышат. И он услышит.

Руслан коротко кашляет, задумчиво постукивая пальцами по столешнице из красного дерева.

— Тогда мы дадим ему понять, что лучшей няни, чем ты, ему не найти, — говорит он, и в голосе проскальзывает ироничная твердость.

Рома, поглаживая кроху по спине, хмурится:

— Можно подкупить одну из нянь, чтобы она начала лажать, — низко бормочет он, — но не факт, что он не насторожится еще сильнее и не станет искать Диме новую няню в закрытых источниках и не пойдет снова к агентствам и поиску через кастинг.

— При первом удобном случае мы сообщим ему о твоих «проблемах со здоровьем», — продолжает Руслан, сцепив пальцы в замок. — Мол, тебе нужно восстанавливаться, но Дима к тебе привязан. Это должно убедить его, что все под контролем. Он ослабит хватку — а ты тем временем исчезнешь. Ты уверена, что это не даст обратный эффект?

Я закрываю глаза; перед ними вспыхивает пульсирующее красное марево. Голос ломается:

— Он решит, что со мной все в порядке, ведь у сына теперь «хорошая мать»… Отстанет. Займется своими делами. А я смогу продать бабушкину квартиру и вернуть ему все деньги, лишь бы оставил нас в покое…

— С ума сошла, — скептически цедит Рома. В свете камина его скулы отбрасывают резкую тень. — У тебя есть шанс прижать его, а ты…

— Не нужно, — умоляюще выставляю ладонь; ногти дрожат, будто тонкие стеклянные иглы. — Он не такой плохой… Просто… ошибся.

Яна вздыхает, и в ее глазах вспыхивает жалость, мягкая, как пушинка:

— Хочется