Измена. Не знала только я - Аника Зарян

#вечерсродными #любимаясемья #психология

Да, психология была для моей дочери не просто увлечением. Света уже давно определилась с тем, чем хочет заниматься. Мечтала стать психологом. Целенаправленно готовилась к поступлению на психологический факультет лучшего в городе университета. Второй год ходила на подготовительные курсы, чтобы осуществить свою мечту.

И была так счастлива, когда полтора года назад, на тот самый мой день рождения, в мой дом я привела Виолетту Волошину — звезду психотерапии, популярного блоггера-психолога с миллионной аудиторией и, по совместительству — её кумира, о чем она мне тем же вечером все уши прожужжала.

С горечью прикрываю глаза — слёзы теперь жгут щеки.

Дочь, как же так?..

Ее потерянный рюкзак, ее фраза: «Может, папа куда-то закинул?» — внезапно всё встало на свои места. Жестокая, идеальная картина.

Дима и Виолетта. Их связь. Их общие праздники. Их общая жизнь — и моя дочь, которая принимала это.

Швыряю телефон, как раскаленный уголь. Он отскакивает от покрывала, падает на ковер экраном вниз. В тишине комнаты я слышу собственное сердцебиение — гулкое, пронзительное, как набат.

Катя была права. Все знали.

Все.

И самый страшный, самый беспощадный удар я получила не от Димы, не от Виты. Он был оттуда, откуда я его не ждала совсем.

От собственной крови. От своего ребенка.

Я была не просто преданой женой. Я была изгоем в собственной семье.

Да, я никогда не верила в случайности. И этот рюкзак, эти часы, попавшие в кадр не были ошибкой в матрице. Не были оплошностью. Это был последний, бесповоротный знак. Я должна была его заметить.

Должна была наконец прозреть. И именно сейчас — когда я снова проживала горечь безвозвратной потери.

Когда оплакивала Димину маму, а вместе с ней — снова — и моих родителей.

Чтобы не осталось во мне никаких сомнений.

Скатываюсь с кровати на пол, поднимаю телефон. Ни трещины. Прочный. Выдержал.

Как и я.

Наверное.

Ведь тогда, в детстве, не сломалась, оставшись сиротой? Выстояла?

«Потому что рядом были Дима и мама», — подсказывает подсознание. — «А теперь — их нет».

Поднимаюсь на ноги.

Застегиваю молнию на сумке. Закидываю на плечо — она кажется непропорционально тяжелой для своего размера.

Плетусь к окну, за которым кружит снег.

— Ах-х-х... — вырывается из груди протяжный стон.

Мой дуб, который когда-то стал свидетелем зарождения нашей с Димой любви, вяло ведет голой веткой, будто прощаясь. И тоже смотрит — с укоризной, будто спрашивает:

«Почему ты меня бросаешь, Вер?»

Спускаюсь вниз, в прихожую. Переобуваюсь в зимние ботинки. Достаю из шкафа свою сумку с документами и карточками. Останавливаюсь у зеркала. Смотрю на свое отражение — все еще бледное, с темными кругами под глазами.

Я не бросаю.

Я себя спасаю.

Накидываю на плечи пальто.

Тянусь к дверной ручке, но она ускользает от меня.

Дверь открывается.

— Мам, ты дома?! — и дочь бросается мне на шею.

Глава 8

Не отвечаю на объятье — стою, будто окаменевшая, руки опущены вдоль тела. Сумка сползает с плеча и с глухим стуком падает на пол.

Света отстраняется, ее сияющие от радости глаза сталкиваются с моими — ледяными, пустыми. Ее улыбка медленно гаснет, сменяясь настороженностью. Она поправляет на плече рюкзак и щурится:

— Ой, а ты в зал собралась, что ли?

Ее голос теряет трогательную пронзительность и звучит по-взрослому твердо.

Смотрю на неё и не понимаю, как в ней так искусно уживаются ласковая дочь и предательница?

— Как прошел день рождения у Виолетты?

Не свожу глаз с её лица. С тоской признаю, что не мелькает на нём ни удивления, ни страха — только легкая досада. Света чуть ведет бровью и слегка поджимает губы.

— Нормально.

Не отрицает, не оправдывается. Откладывает рюкзак на мягкий пуф и расстегивает молнию на парке. Она поняла, что я теперь тоже знаю.

— Нормально... — повторяю с ухмылкой, прислонившись к сводчатому проёму. Мой голос срывается на шепот. — Вы отмечали день рождения любовницы твоего отца, пока я дежурила у постели его умирающей матери. Это нормально?

— Не называй ее так, — морщится дочь. — Она не «любовница». Она прекрасный человек! Она помогла папе, когда он был на грани!

— Они любовники, Света. — Произношу это слово ровно, без криков. Но внутри медленно умираю. — Она украла у меня мужа. И дочь, как вижу.

Света вешает парку в шкаф, прикрывает дверцу и снова поворачивается ко мне.

— Украла? — она не морагет. — Вообще-то, они взрослые люди, мам. Они нашли друг в друге опору. Ты сама отгородилась от нас. Жила, как амёба какая-то! Тебя же ничего не волновало, кроме анализов бабули и её реабилитации! А со вторым её ударом просто вычеркнула нас! Что мы должны были делать? Тоже заболеть? Тоже умереть, чтобы ты наконец о нас вспомнила? — Она презрительно поджимает губы. И всё так же не отводит взгляда. — Пока ты выбрала похоронить себя у постели умирающей, папа выбрал жить, мам. И Вита — та, кто ему очень подходит. Они оба сильные личности, а не вечные жертвы. И да, я это понимаю. Я не ребенок, мама. Мне почти восемнадцать. Я вижу, кто делает папу счастливым. А кто — несчастным.

В ее голосе нет злости. Есть только холодный, жестокий, подростковый максимализм. И бесконечная снисходительность ко мне — слабой, бесформенной амёбе.

— Он должен был быть мужем, — парирую, хотя уже понимаю бессмысленность этого диалога. — А ты — дочерью.

— А ты — матерью... — бросает мне упреком, вздернув подбородок. — И женой. А я и так дочь, мам. Не только твоя.

— М-да...

Слово «только» — явно лишнее в этой фразе.

Не моя...

И как я это упустила?

— Как давно ты о них знаешь, Света?

— Да какая разница? — пытается пройти в гостиную, но я не даю ей этого сделать — преграждаю путь. Дочь возмущенно округляет глаза: — О-фи-геть!

— Для меня есть разница. — Дышать становится всё труднее, как будто вокруг меня не воздух — а облако горячего пара.

— Ты не отстанешь от меня, да? — фыркает. — Достаточно давно, чтобы понять, как я к этому отношусь. Довольна? Дай пройти, мне на курсы скоро бежать!

— Значит, ты выбрала сторону.

— Я на стороне здравого смысла.

— Ты на стороне любовницы твоего отца.

— Что ты заладила, а? Любовница, любовница! Вита — моя наставница.