Мой развод. История болезни - Лера Корсика

— Полина… малыш… ну прости меня, — он сделал шаг ко мне, протянул руку. — Пожалуйста. Я могу всё объяснить. Это просто какой-то порочный круг… я не знаю, как так вышло. Я тебя люблю. Только тебя. Она ничего не значит…

— Не смей меня так называть, — перебила я.

Он замер.

— Что?

— Малыш. Не смей. Ты потерял это право. Ты потерял все права на меня и нашу семью.

— Полина, ну послушай…

Он шагнул ближе, и я почувствовала запах перегара. Мерзкий, липкий, он ударил в нос, и меня замутило. Этот человек, который стоял передо мной, не имел ничего общего с тем Димой, за которого я выходила замуж. Не было ни достоинства, ни гордости, ни уважения. Осталась только оболочка, которая еще и пыталась разжалобить меня своим видом.

Я смотрела на него и чувствовала одно — отвращение.

Чистое, холодное, как лёд.

— Полина, я клянусь, я всё исправлю…

Я не дала ему договорить.

Моя рука взлетела сама — резко, тяжело, со всего размаха. Ладонь впечаталась ему в щеку с глухим хлопком. Его голова мотнулась в сторону, он охнул, схватился за лицо.

На щеке мгновенно расцвело красное пятно.

— Не смей, — сказала я. Голос был жесткий и хлесткий. — Не смей просить прощения. Ты два года трахал мою сестру. Два года врал мне. Два года смотрел в глаза нашей дочери и притворялся хорошим отцом. Нет тебе прощения. Нет. Никогда.

Он молчал. Стоял, прижимая руку к щеке, и молчал. Глаза были пустые, растерянные.

— Ты убил всё, — я говорила тихо, почти шёпотом. — Всё, что у нас было. Каждое воспоминание. Каждое «я тебя люблю». Каждое обещание. Ты выжег это дерьмом, которым вы с ней занимались у меня за спиной.

— Полина…

— Убирайся, — сказала я. — Я не хочу тебя видеть.

Я развернулась и пошла в спальню. Шла медленно, ровно, хотя ноги дрожали. Знала, что он смотрит в спину. Не обернулась.

Дверь спальни закрыла с таким ударом, что хлопок разнёсся по всей квартире.

Я прислонилась спиной к двери, закрыла глаза.

Сердце колотилось бешенно. Руки тряслись. В ушах звенело.

Но я не заплакала. Нет. Слёз не было. Только пустота и где-то глубоко на дне — тлеющий уголёк злости.

Из коридора не доносилось ни звука. Он не ушёл. Я слышала его дыхание — тяжёлое, прерывистое.

Потом шаги. В ванную.

Зашумела вода.

Нет! Ну какой молодец! Он решил помыться. У него хватило наглости принять душ в моём доме после того, как он провёл ночь неизвестно где и вонял перегаром.

Я усмехнулась. Горько, зло.

Ничего. Пусть моется. Мне же лучше — меньше гадости от него потом убирать.

Вода шумела минут десять. Потом стихла. Послышались шаги — он прошёл в зал, потом на кухню.

Я сидела на кровати, обхватив себя руками, и смотрела в одну точку.

Через полчаса из комнаты Вари донёсся сонный голосок:

— Ма-а-а-ма…

Я вскочила. Варя проснулась. А там, в коридоре, был ОН.

Мне хотелось выбежать, схватить дочку на руки, унести, спрятать, отгородить от этого человека, который предал, который врал нам обеим. Я не хотела, чтобы он прикасался к ней. Не хотела, чтобы он целовал её, обнимал, говорил ласково, но насквозь фальшиво.

Я не хотела, чтобы она видела его. Чтобы он дышал с ней одним воздухом.

Но я не могла выйти.

Ноги приросли к полу. Руки дрожали. Я стояла за дверью и слушала.

— Папа! — Варя обрадовалась. — Папа пришёл!

— Привет, зайка, — голос у него был сиплый, но он старался говорить ласково. — Как спалось?

— Хорошо! А мама где?

— Мама… мама отдыхает. Не будем её будить, да?

Я закрыла глаза. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

— А мы с тобой покушаем? — продолжал он. — Я кашу сварю. Ты любишь кашу?

— С вареньем!

— С вареньем, конечно. Идём, зайка.

Я слышала, как они пошли на кухню. Как Варя что-то щебетала — про мишку, про вчерашний мультик, про то, что бабушка её ждёт. А он отвечал, гремел посудой.

Нормальный такой семейный завтрак.

У меня свело скулы от напряжения.

Я могла выйти. Могла забрать дочь. Могла вышвырнуть его вон и сказать: «Ты больше никогда не увидишь её, пока мы не решим всё через суд».

Но я не нашла в себе сил.

Не потому, что боялась. А потому, что в груди было пусто. Как будто все эмоции выкачали, оставив только усталость и тупую, ноющую боль.

Я села на кровать, опустила голову.

Посижу ещё пять минут. Потом выйду.

Пять минут превратились в двадцать.

Глава 14

Я вышла, когда Варя уже доедала кашу. Он сидел напротив, смотрел на неё, и на его лице было что-то — тоска? сожаление? не знаю. И знать не хотела.

— Мама! — Варя увидела меня и заулыбалась. — Папа кашу сварил!

— Молодец… папа, — сказала я ровно. — Варюш, доедай, мы с тобой собираться будем.

— А куда?

— К бабушке. Я же говорила.

Он поднял на меня глаза. В них был вопрос и… страх.

Я не ответила. Подошла к дочке, поцеловала в макушку, забрала тарелку.

— Варя, иди одевайся, — сказала я, убирая тарелку в мойку. — Кофту твою любимую, розовую. Штаны на кровати.

Дочка спрыгнула со стула и убежала в комнату, на ходу что-то напевая про мишку и бабушку.

Мы остались вдвоём.

Тишина повисла на кухне тяжелая, липкая. Я вытирала столешницу, хотя она была чистой. Просто не могла стоять на месте. Не могла смотреть на него. Не могла находиться с ним в одном пространстве.

— Ты уезжаешь? — спросил он тихо. В голосе — ни тени той вчерашней агрессии. Только усталость и какая-то тупая обреченность.

— Я уезжаю, — ответила я, не оборачиваясь. — К маме. Поживем у нее, пока я не решу вопросы с работой и квартирой.

— А я? — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, нервной. — Живи здесь? Один?

— А здесь, — я повернулась к нему и посмотрела прямо в глаза, — ты соберешь вещи. Все свои вещи. И съедешь. Мне неинтересно куда. Но чтобы тебя здесь не было. И чем быстрее — тем лучше. Сам понимаешь, мне с ребенком не очень удобно напрягать родителей.

Он молчал. Смотрел на меня. Губы сжались в тонкую линию, желваки заходили под кожей.

— Полина, — начал он, и в голосе прорезались первые нотки раздражения, — ты не можешь просто так взять и вышвырнуть меня из вашей жизни.

— Не могу? Очень интересно. Я так не думаю. — отрезала я. —