Венецианский бархат - Мишель Ловрик

– Полагаю, не все так просто. Я где-то читал, что такие вот фигурки использовались в качестве любовных талисманов. Человек, который любил, но не был любим, – он сделал паузу и посмотрел на меня с таким чувством, что я испугалась, как бы он не угадал мою тайну, – опускал фигурку в огонь, где она плавилась. При этом предполагалось, что так же тает и сердце объекта его желания. Кое-кто утверждает, что те старинные фигурки обладали куда большей силой, чем нынешние. Во всяком случае, она изготовлена намного искуснее тех, что мне доводилось видеть до сих пор.

– Откуда вы все это знаете? Вы изучали колдовство? Вы верите в…

Я бы очень удивилась, если бы узнала, что еврей верит в колдунов и ведьм.

Он вздохнул.

– Нет. Просто слишком многие из моих пациентов считают, что такие фигурки способны творить чудеса, и тратят на них свои деньги, тогда как простой сытный обед мог помочь им куда больше. Я вынужден был изучать их для того, чтобы со знанием дела опровергать подобные невежества. Мне много раз показывали похожие фигурки и амулеты в качестве оправдания того, почему мои больные не сходили в аптеку за травами, которые им действительно нужны. Все это очень печально и попросту убивает меня.

Он поспешно вернул мне куклу, словно ему было неприятно касаться ее. Это напомнило мне кое о чем еще. Я привела его по лестнице в кабинет моего мужа и показала ему бюро, внимательно вглядываясь в его лицо.

– Что вы об этом думаете? – спросила я, стараясь голосом не выдать своего волнения.

– Об этом предмете мебели? – рассеянно осведомился он, и мне показалось, что его все еще занимают мысли о восковой фигурке.

– Да, – отозвалась я.

– Он необычен, – ответил он, и я поняла, что он подбирает слова, не зная, что еще сказать.

– В нем нет зла? – настаивала я, изо всех сил сдерживая слезы и поглаживая переносицу.

– Злыми бывают только люди или их поступки. И мысли, – сказал он.

Его ответ показался мне уклончивым. А потом я испугалась, что он сочтет меня помешанной, раз я задаю ему подобные вопросы. Вскоре после его ухода я поняла, что он не подсказал мне способ избавиться от восковой фигурки, на что я очень рассчитывала.

Я вновь спрятала ее в кошачьем будуаре под шелковыми шарфами и принялась размышлять над тем, что услышала от него. Мне не хотелось класть ее в огонь. Это привело бы к тому, что после стольких лет ее магия ожила бы вновь. И что тогда может случиться? Кто знает, чья любовь была приколота ногтями к почкам, печени, селезенке и сердцу этой женщины времен Римской империи и для чего? Если я сожгу ее, как знать, вдруг она станет преследовать меня?

– Но какое она имеет ко мне отношение? – вслух поинтересовалась я.

Теперь я боюсь этой восковой фигурки еще сильнее и знаю, что должна придумать способ обратить ее в ничто, не вернув при этом ей могущество. Мне трудно разгадать эту загадку, и я чувствую себя ребенком, который складывает головоломку, не имея в своем распоряжении всех ее кусочков.

В конце концов, мне легче думать о своих привычных проблемах, какими бы печальными они ни были.

Расчесываясь, я читаю записки, которые оставил для меня в ящике муж.

Один взмах расчески, и в зубцах слоновой кости остаются густые пряди. Цвета темного золота. Волосы мои с каждым днем становятся все темнее. Когда-то они были золотистыми, как солнце или сливки. Теперь же они стали пепельными, какими-то грязно-белыми, и, если так будет продолжаться, вскоре они станут совершенно темными. На такой жаре мои кудри должны быть светлыми, как шерсть ягненка. Но вместо этого с каждым днем они чернеют, как и мои надежды. Каждый вечер я вытаскиваю их из расчески и заворачиваю в тряпочку, потому что мы, жители этого города, верим, что у каждого человека на голове есть особый волос: если его схватит ласточка, это обречет меня на вечную погибель. Поэтому я прячу выпавшие волосы подальше, чтобы они не достались жадным и прожорливым птицам.

Мой муж пишет: «Твоя кожа – как молоко, светлая, как ангел в перьях, сошедший из рая, словно ты слишком хороша для этого мира».