И телом, и душой - Екатерина Владимирова

Она вспоминала все по деталям, будто по крупицам собирая все, что произошло. Не хотела, но сознание против ее воли выхватывало из памяти именно те часы, те мгновения, которые стали в результате роковыми, изменившими все, и поделившими ее жизнь на «до» и «после». Мгновения предательства, боли, разоблачения, обмана, отчуждения и острого ледяного равнодушия и безразличия ко всему. Ко всему. Даже к тому, кто все это с ней совершил.

Как странно, но даже после того, что он сделал, Лена Максима не ненавидела. Она просто его не простила. Сказала себе, что подобное не прощают, никто — и не она тоже, а потому, спрятавшись под саван своих мыслей и рухнувших надежд, испытывала к нему лишь… отчуждение, разочарование, обиду. Боль. Да, боль тоже была, она ее резала и кромсала. От предательства. От невозможности даже представить, что подобное могло произойти с ней. С ними. Что он смог, осмелился поднять на нее руку. Он ее предал, вот что он сделал. Не тогда предал, когда изменял ей в течение пяти лет, и не тогда, когда все годы брака молчаливо лелеял в себе свою боль и винил в том, в чем она не была одна виноватой. И не тогда был виноват, когда помогал ей себя разрушать, превращая в ничто, убивая в ней все живое и светлое, обрубая на корню малейшие попытки спастись не только самой, но спасти и его тоже, спасти хоть что-то из того, что еще не было сожжено и попрано. Но он не позволил ей ничего исправить. Он ее предал.

Наверное, именно в такие моменты понимаешь, что такое истинное предательство.

Измены, прежняя боль, сокрушительная обида, горькое разочарование и целенаправленное уничтожение уже не кажутся предательством вообще. Это лишь прелюдия. Мишура, ложь, фальшь, мелочь в сравнении с тем, что ей еще приходится пережить. И это ты уже не в состоянии вынести, пережить, простить. Ты уже не можешь с этим смириться, это принять, на это закрыть глаза. Потому что подобное не прощается.

Да, ты его не ненавидишь, ты по-прежнему, как мазохистка, снова и снова убеждаешься в том, что даже за это ты не можешь его ненавидеть. Но и отношения подобного к себе больше не потерпишь. Хватит. Натерпелась, настрадалась. Пора отпустить прошлое. Отпустить себя, позволить себе стать свободной и взлететь. Пора начать все сначала. Одной. Без него. Да, да — без него. С ним ты задыхаешься, будто жадно хватаешь ртом воздух, но не чувствуешь насыщения. Это убивает тебя. Он убивает тебя. И ты убегаешь. Туда, где его не будет. Где не будет болеть, кровоточить, гноиться, разрушаться и умирать. Там, где ты не заставишь себя простить и принять. Там, где ты изменишься по-настоящему. Просто перевернешь свой маленький рациональный мир вверх дном и начнешь жить так, как можешь, как умеешь. Но без него. Забыв о том, что он когда-то был тебе воздухом, центром твоего мироздания, эпицентром твоей сути.

И тогда ты начинаешь отпускать прошлое. Просто выбрасываешь из памяти, переворачиваешь страницу в книге судьбы и начинаешь жить так, как хочешь ты, а не так, как тебе наказал жить он.

Без него будет трудно, кто же спорит? Но с ним — еще тяжелее. Ей нужно, ей необходимо пройти этот путь самой, от начала и до конца. Чтобы очиститься, чтобы выздороветь, чтобы возродиться из пепла, чтобы потом, спустя время, она смогла осознать: а сможет ли она без него?

И тем толчком, возобладавшим эффектом взорвавшейся бомбы стала прошедшая почти бессонная ночь.

И его голос в ночной тишине, в мрачной темноте и пустом одиночестве.

Ей казалось, что она сошла с ума. Вчера. Когда услышала этот голос. Даже не голос, а скорее — зов. Зов о помощи, мольба, призыв. Страстный, хриплый, надрывающий голос… зверя, хищника. Ее мужа. Резкий, обессиленный, скованный болью и гортанным стоном безнадежности. Он звал ее. Он просил, он умолял.

А на утро она проснулась с ощущением собственной власти и обезоруживающей силы.

Было ли странным то, что она слышала ночью? Возможно ли и нужно ли видеть в этом знак? Или знака нет, и она себе все это просто придумала? Она сошла с ума, поэтому и слышит его голос в темноте?! Но зов был так громок, так силен, так отчаян, так… ощутим. Словно горячие руки сомкнулись на ней рваными объятьями, касаясь обнаженной кожи тлеющими угольками, все еще вызывающими в ней боль. Она словно чувствовала… его. Он витал в воздухе, невесомый, но ощутимый, невидимый, но осязаемый. Свой, родной.

Она сошла с ума, поэтому стала подвержена галлюцинациям?!

А если предположить, что ему сейчас так же больно, как и ей, хотя ему по определению не может быть так же больно? И все же, какова вероятность того, что это окажется правдой?…

Лена покачала головой. Нет, этого не может быть.

Но почему же тогда у нее складывало ощущение, что ему плохо?! Она будто чувствовала его боль. Через время, расстояние, пространство. Она читала о подобном в книгах, но никогда в это не верила. А теперь… ей казалось, что она безумна. Такого просто не бывает. А если и бывает, то… не с ней.

И все же, слабое и ранимое ощущение того, что он страдает где-то там, на другом конце страны, плотно прикрыв за собой дверь, затаилось в глубинах сердца, души и сознания. Чтобы потом молча заявить о себе.

Проснувшись, Лена поднялась, аккуратно заправила постель и, приведя себя в порядок, вышла из своей коморки. Отправившись в глубь магазина, попутно искала место, где можно было бы умыться, но, не найдя его, вернулась назад в свою комнатушку. Оставалось ждать прихода хозяина, что она смиренно и делала.

Николай Иванович нагрянул, когда не было еще и семи. Лена услышала, как звякнули засовы, скрип открывающейся двери, а потом, громко выругавшись, в магазин зашел тот, кого она ждала.

Она вздрогнула, когда услышала, что быстрые шаги направились в е сторону, а через минуту дверца в ее комнатушку была распахнута настежь.

— Уже проснулась? — вместо приветствия выговорил Николай Иванович, с неверием и подозрением глядя на нее. — Это хорошо, терпеть не могу лежебок, — поморщившись, заявил он. — Да и проку от них нет.

— Я рано сегодня проснулась, — сказала Лена, поднимаясь с диванчика и подходя к нему. — А где мне можно было бы… умыться? — смущенно спросила она, отчего-то стыдясь подобной откровенности.

Мужчина окинул ее быстрым взглядом, нахмурился, поджал губы.

— А по мне и так хорошо, — пожав плечами, сказал он. — Но раз хочешь, пошли. Отведу тебя, — и вышел из комнаты, даже не проверив, следует ли за ним девушка. Лена последовала. — Скоро Тамарка придет, — так и не повернувшись к ней лицом, бросил Николай, — она никогда не опаздывает. С ней познакомитесь.

— Хорошо, — следуя за ним, проронила Лена.

— Хорошо, хорошо, — задумчиво проговорил тот, видимо погруженный в свои мысли. — Вот, — указал он на раковину с рукомойником. — Здесь можешь привести себя в… — он запнулся, — ну, в общем, давай не долго, чтобы мне не пришлось тебя ждать.

Лена кивнула, а Николай, смерив ее беглым взглядом и тяжело вздохнув, вышел из комнатки.

Когда Лена привела себя в порядок, то поспешила назад, где уже раздавались громкие голоса. Один принадлежал Николаю, а вот второй незнакомке. Очевидно, той, которую хозяин называл Тамарой.