Анчутка - Алексей Малых

То Извор коня своего из полона древесного спасал — Буян его то ли от упрямства, то ли от устали в кусты забился, идти отказывается. Сорока с заряжающего слетела, витязю подсабливая.

Извор девице в ответ рад непомерно. Остолбенем замер, на ту сверху вниз смотрит. А та трещит без умолку, словно птаха, её соименница. Говорит-то понятно, а Извору не слышно вовсе. Спохватился, на рубахе разодранной кровь увидев. За руки ту хватает.

— Тронул тебя кто? — крайне взволнованно выспрашивает, в глаза той вглядывается.

Сорока свои слова все разом проглотила. Не понимает о чём тот.

— Это не моя кровь, — замялась, не зная, как того степняка звать теперь. Встрепенулась. А что сменилось-то? Он как был для неё Храбром, так и остался. — Это Храбра кровь. Сам ведь его ранил.

Извор от той отпрянул. Не знает как и оправдаться, упрёк разглядев. А та дальше затренькала — всё сразу сказать хочет, того зовёт куда-то, руками машет.

— Мира спасать надо. Там половцы… а он там… Слышишь? Они порубят его, я знаю их. А он живым тем в руки не дастся… — и дальше галдит.

Извор фибулу с плеча крутого отстегнул, корзно гулко встряхнул, на плечи Сороки накинул — тепло той стало. Извор ближе подступил, кутая её в свою накидку. Возле шеи поправил. Руками хотел за плечи ту взять, к себе норовя притянуть, желая всю разом собой обогреть — продрогла, колотуном вся ходит. Глаз булатных с той на сводит. Сказать ей что хочет, а язык онемел. Руки свои от той убрал, не коснувшись даже.

— Скройся, — лишь тихо шепнул.

Та в крушинник понятливо заступила, за дубы вековые спряталась. Голоса военеговых ближников возросли под зелёным куполом — загудели мужи. Долго не говорили, быстро скрылись, ещё немного погремели своей сбруей, что сегодня вместо птичьего щебета лес звоном наполняет.

Сорока тихомолком стоит, всё услышанное перебирает, в своём разуме складывает. Отступила от Извора.

— Ненавижу тебя, — назад пятится, а тот на два её одним своим широким нагоняет. — Ты предал его, — того в грудь толкнула, а ему что погладила.

Силушки своей не рассчитала, от того, оттолкнувшись, головой о ствол могучий приложилась да и сомлела.

В себя лишь пришла, когда Извор затащил её в какую-то куриную (обкуренная дымом) избушку — видно промышлявшие и ранее охотники здесь ночёвки свои устраивали. Избушка махонькая, без окон, только дверь низкая, потолок бревенчатый весь сажей покрыт — видно что топят по чёрному, под потолком лишь задвижка единая, а посерёд очаг простой.

Извор наружу выскочил. А Сорока шишку на затылке тронула — огромная. Бежать думала, приподнялась на локте, да назад на трухлявую солому плюхнулась — Извор с хворостом назад воротился. Сорока лежит, виду не подаёт, что очнулась. Глаза смежила, сквозь щёлочки за тем подглядывает. Ждёт, что похитник (вор) дальше делать будет.

Склонился над той низко. Дыхание слушает, а оно невидимой паутиной боярина опутало, что в нутре его истомно занежилось. Не сдержался. Губы бархатные хотел своими тронуть. Да застыл — на шее возле зоба (кадык) остриё тёплое ощутил. Сглотнул, задев хрящом немного клинок малый. От Сороки отодвинулся, а она клинок к горлу ближе, сама за ним неотрывно следует. Матушкин клинок от того тёплый, что девица возле тела его всегда держала — Мирослав для них ножны сам сладил на шнурке сыромятном закрепил, чтоб на плече, через голову перекинув, носить с боку — покоился там до поры до времени. Она матушкин поминок незаметно от Извора выудила, пока тот очаг растопить пытался — кресалом искры выбить-то выбил, а хворост сырой — лишь закумарил всё.

Отступает Сорока от Извора, сама боком к выходу вертает, думает, что убежать сможет. Замахнулась на боярина, отгоняя от себя, а сама дёру. Да только не справиться ей с исполином этим. Завалил он девицу в два счёта. Под себя подмял. Ощутил трепет её под собой. Жаром всего окатило. Что стоит ему своё взять, что его остановит? Ведь по зарученью с Позвиздом, она невеста его. Руками по стану тонкому забегал, складками рубаху комкая.

Отрезвел малость, лишь когда клинок острый меж колец его кольчуги вошёл. Дышат оба. Воздушными волнами друг друга окатывают. Сорока в навершие пальцем большим поднажала, ещё глубже в грудь мужскую ножичек вонзая. Извор, глаз от невесты своей не убирая, своей грубой рукой её нежную перехватил. Сжал, что все её суставы ладонью почувствовал. А та лицом переменилась — больно ей. Не говорит ничего, терпит. Извор грудью поднажал, с диким рёвом в себя сам ножичек засадил, да не глубоко всё же — не пробить так легко кольчугу с поддоспешником.

— Ты моя ведь была. Слышишь? Моя! — окатил её своим негодованием.

Отпрянул от неё, как протрезвел малость от сего наваждения. Нож из своей груди вытащил, лишь когда к двери низкой подошёл.

— Ненавидишь меня? — спросил ножичек у себя в наруче пряча.

Та молчала. Забилась в дальний угол. Рубаху на ноги голые натянула. Колени дрожащими руками обняла, лицо в них спрятала.

— Это слишком много для тебя, — презрительно бросила. — Ты жалок.

Полянин к той опять подскочил. Перед ней с гряканьем присел.

— Жалкий?! — оглушил её криком своим. Открытой ладонью по нетёсаным брёвнам с силой ударил, что Сорока от неожиданности слегка вздрогнула.

Опять взорами мерятся. И действительно — нет у Сороки к нему ненависти, что заслуживают лишь супостаты противные. Нарывает лишь одно мерзкое чувство брезгливости к этому жалкому мужу.

— Посмотрю, как ты после венчания заговоришь, невеста моя, Любава Позвиздовна, — сдержанно проговорил, смакуя каждое слово.

— А была ли я твоей когда-нибудь?! — воскликнула на прощание, видя, как дверь закрывается, слыша, как снаружи Извор ту подпирает. — Не прощу! Слышишь? Не прощу тебя за подлость, — в дверь запертую бьётся.

— А я уж, уверена буть, расстараюсь! Всё сделаю, чтоб получить твоё прощение!

35. "Я тебя никогда не предам."

В тёмной подклети было сыро и холодно. Мирослав изрядно продрог. Не смотря на это он даже не пытался размять закостеневающее тело, да и особо не было возможности двигаться из-за пут, которыми были туго перевязаны руки и ноги, но скорее всего его бездействие было обусловлено нежеланием дальше жить.

Трезвление после забытия, в которое он провалился из-за длительного буйства, как и принятие случившегося, приходило болезненно. И даже не от того, что всё тело