Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо

Пожалуй, страшнее всего было вспоминать голос Мэрилин в телефоне. Он дребезжал от страха, он никак не соотносился с живой Мэрилин, был вроде сам по себе. И не содержал ни намека на подозрения в адрес Джоны.

– Что? Мальчик мой… – Повисла пауза, будто Мэрилин пыталась разобрать текст на чужом языке. – А ты сам как? Ты не ранен? Тебе страшно, милый? Слава богу, ты цел… – Последовал глубокий вдох, но без ожидаемого всхлипа. – Мне срочно надо в больницу. Ох, да ведь я без машины – меня сегодня Дэвид сам подвез.

– За вами Венди может заехать.

– Да, конечно. Спасибо. – На этот раз Мэрилин точно всхлипнула, но, когда снова заговорила, голос был почти спокойный. – Дождись меня, хорошо? Либо у Вайолет – я сейчас ей позвоню, она тебя заберет; а не хочешь к ней – дома оставайся. Погоди-ка. Лиза, наверно, не откажется с тобой побыть…

– Я сам позвоню Лизе.

Мэрилин не отвечала.

– Вы меня слышите? Я говорю, Лизе сам могу позво…

– Дэвид не жаловался на боль в груди? Руку ему не сводило? Ничего такого не было?

– Н-нет.

– А глаза – глаза у него точно не были открыты? Ни вот на столечко?

– Нет. Вроде нет. Трудно сказать. Может, чуть-чуть.

И вот Джона едет, судя по знакам, строго на запад – и усиленно ищет причины, почему именно туда. А потому что куда еще-то? Близких у Джоны – раз-два и обчелся, но память услужливо подсовывает название – «Орегон». Там, в этом штате, живет представительница семейства Соренсон – единственная, с кем Джона пока не знаком. Решено: он оставит Дэвидов джип у Грейс. Может, Грейс ему денег одолжит. А там Джона разберется. Дальше отправится. И – будь что будет.

На больничной койке, на зеленоватом постельном белье, Дэвид казался как бы усохшим. Правда, он вообще не был склонен к полноте, ее муж. Но раньше, худощавый, поджарый, брал тугими мускулами, здоровой, привлекательной смуглотой – мускулы и смуглота облекали его тело подобно утепленному комбинезону. Теперь Дэвид выглядел истощенным, изможденным. Тем более странно, что Мэрилин видела мужа не далее как утром: он подбросил ее на работу, она, прежде чем вылезти из машины, его поцеловала. О том, что случилось в ее отсутствие, сообщил врач: сердечный приступ, падение с приличной высоты, первая помощь прямо на месте, доставка в больницу. Мистер Соренсон, сказал врач, пережил клиническую смерть, а вот сколько минут она длилась, неизвестно. В голове не укладывалось, как Мэрилин не почуяла неладное. Как могла спокойно делать опись товаров, мурлыкать «Ты для меня больше, чем просто женщина»[149], когда ее муж, по сути, уже пребывал в другом измерении? Его ввели в искусственную кому, снизили температуру тела, чтобы упало кровяное давление.

– Матерь Божья! – против воли вырвалось у Мэрилин.

Она шагнула к мужу, коснулась его щеки, отпрянула – так холодна была кожа. Словно Дэвид уже умер. Словно клиническая смерть перешла в смерть обыкновенную. Венди медлила в дверях. Присутствие старшей дочери двояко действовало на Мэрилин: с одной стороны, она была благодарна Венди, что та с ней поехала, с другой – досадовала. От мужа пахло антисептиком. Мэрилин поцеловала его почти ледяную щеку, оглядела мониторы по обеим сторонам койки, повязку на голове, кровоподтек на правом плече, таком беззащитном, оголенном, открытом чужим взглядам, и гипс на плече левом.

– Господи! – выдохнула Венди у нее за спиной.

Всегда именно Мэрилин утешала дочерей. Но сейчас казалось, что материнский инстинкт атрофировался у нее несколько световых лет тому назад – Мэрилин просто не могла вымучить фразу, близкую по смыслу к «Все будет хорошо». Утешать требовалось ее саму, а единственный человек, которому это удавалось, лежал под зеленым негреющим больничным одеялом, с катетером в вене. Сердечный приступ настиг его, когда он пытался обиходить гинкго, будь оно неладно; и каждодневние утренние пробежки, которые якобы укрепляют сердце. И он свалился с дерева и заработал переломы двух ребер и предплечья. Не исключается вдобавок сотрясение мозга – вон какая ссадина над левой бровью. В вопросах здоровья Мэрилин привыкла полагаться на мужа, и вот муж – вне пределов ментальной досягаемости. И это само по себе прескверный прогноз.

– Мама, – сказала Венди.

Мэрилин не отозвалась – не смогла. По дороге в больницу Венди обзвонила остальных девочек, их дрожащие голоса по очереди врывались в салон автомобиля (была включена громкая связь). Мэрилин толком не помнила, что говорили дочери; потрясла ее только реакция Грейси – запала в душу, не отпускала. Когда Венди с максимальной осторожностью изложила сестре все, что им с Мэрилин было на тот момент известно: у папы сердечный приступ, папа упал и сильно расшибся, папа лежит в больнице, – Грейси выдала – как отрезала: «Не может быть». Без намека на инфантильное отрицание реальности, а так, словно сказанное Венди априори и полностью противоречило фактам. «НЕ. МОЖЕТ. БЫТЬ».

Грейси. Надо купить ей авиабилет. Позвонить, сообщить данные по кредитной карте. Бедная девочка; как ей сейчас страшно, совсем одной, на другом конце страны. Вспомнился день вскоре после рождения Грейси. Мэрилин очнулась после операции, и медсестры не замедлили ей сообщить: ваш муж, дескать, все это время прекрасно обихаживал малютку. Мэрилин их «парочкой» прозвала – мужа и младшую дочь. В больнице она тогда застряла надолго, и Дэвид каждый день приносил Грейси к ней в палату. Наверно, поэтому Мэрилин однажды посоветовала Лизе: «Найди мужчину, которому нравится возиться с младенцами, это признак покладистости».

Лишь обнаружив, что плечи у нее трясутся, Мэрилин поняла: она плачет. Казалось, ее расщепили натрое: одна сущность (телесная) находится в больничной палате, вторая (эмоциональная) тщится воссоединиться с первой, третья же сущность, точнее разум, не может вырваться из начала девяностых. Само пространство вокруг Мэрилин утратило цельность – Мэрилин видела что-то вроде раскадровки. А если у нее предынфарктное состояние? Мэрилин испугалась, но страшнее, чем эта догадка, было следующее соображение: вот и хорошо – по крайней мере, она будет рядом с Дэвидом, где бы он сейчас ни находился.

Дэвид. Как наяву, Мэрилин увидела спальню айовского дома. Еще даже Венди не родилась; раннее утро, практически ночь. Дэвид собирается на работу. Обнаженный,