Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо

Грейс была уже в спальне, ей уже казалось, что пронесло, – и тут звякнул мобильник. Совсем как в фильме ужасов. Когда это для нее нормой стало – визуализировать маньяка за дверью, отшивать хорошего парня после признания в любви? Почти не дыша, Грейс прочла свежее СМС-сообщение: «привет это джона твой племянник, вижу твой комп, впусти пжлст».

Грейс выдохнула. И, что странно, не удивилась. Даже наоборот – обрадовалась нежданному гостю. По крайней мере, теперь она не одна. Поднялась в полный рост. Придется показать Джоне, в каких случаях уместна запятая, а в каких – точка с запятой.

2002

Грейс не дали второго имени. Всем сестрам дали (Эвелин, Роуз и Энн соответственно), а ей – нет.

– Не знаю, солнышко, как так вышло. – Мама словно оправдывалась. – Наверно, у нас идеи иссякли.

А Грейс-то воображала: это неспроста, это с мистикой связано. Надеялась услышать обоснованное объяснение, даже признание, что-то вроде: «Тебе второе имя не нужно, Грейси. Едва ты появилась на свет, едва мы с папой на тебя взглянули, как сразу поняли – ты особенная, не то что твои сестры». Конечно, мама ее родила в зрелом возрасте; конечно, у мамы с папой уже было целых три дочери. Но неужели так трудно придумать ребенку второе имя?

– Пусть бы меня звали как тебя, мама, – сказала Грейс.

По социологии задали начертить генограмму своей семьи. Грейс, запасшись клеем и разноцветными маркерами, устроилась в кухне, смотрела на мать поверх маркерной доски.

Мама сортировала помидоры – сама вырастила, только-только собрала. Предложение Грейс заставило ее отвлечься.

– Нет, это не вариант, Грейси.

И впрямь трудно было не согласиться, что «Грейс Мэрилин» звучит далеко не так волшебно, как «Вайолет Роуз».

– Ну а твое второе имя, мама?

Мэрилин фыркнула. Помидоры, какие получше, она сложила в дуршлаг, собралась мыть.

– Вот это я бы тебе удружила так удружила! Каждый ирландец почему-то своим долгом считает осчастливить дочь этим «Маргарет», а заодно и «Франсес». Нет, милая, лучше меньше, да лучше.

Грейс произнесла про себя: «Мэрилин Маргарет Франсес Коннолли». Определенно, мама знает, что говорит. И все-таки ее, Грейс, будто обокрали. Вот она чертит генограмму – вписывает двойные имена гелевой ручкой льдисто-голубого цвета. А самой себе и написать нечего. Ужасная несправедливость.

– Мама, как звали твоего доктора?

– Что? – Голос Мэрилин почему-то дрогнул.

– Понимаешь, один мальчик у нас в классе рассказывал: он умер бы, когда только-только родился, если б не доктор. Вот мама и назвала его Томпсоном – в честь этого доктора.

– Очень романтично, – с неожиданным ядом процедила Мэрилин.

– Мама!

Мэрилин держала дуршлаг с помидорами под струей воды, причем напор был максимальный.

– Что?

– Как твоего доктора звали?

Мэрилин помолчала. Выключила воду. Отчеканила:

– Джиллиан.

Нет, ритмический рисунок, конечно, не блеск, а вот аллитерация отличная[156]. Грейс вывела свое имя, перед фамилией оставила прилично места. Завтра в школе она впишет в этот промежуток фальшивое «Джиллиан».

Родители прозвали ее нежданчиком. Еще папа иногда говорил о ней «наша Эпиложка», это было несколько лучше. Эпиложка – производное от «эпилога», а эпилоги пишутся намеренно, порой даже раньше, чем весь роман; значит, и смысл имеют особый. С другой стороны, в этой ласкательной «Эпиложке» явная издевка. Та, кого так называют, будет вечной опоздавшей. Все уже случилось, появляется Эпиложка – другим ни холодно ни жарко. Грейс пугала собственная память. Ей отчетливо помнились события, присутствовать при которых она не могла в силу возраста. Порой, расхрабрившись на семейном ужине, Грейс вымучивала фразу вроде: «А помните, как мы поехали в зоопарк, папа стал парковаться, а чужая тетенька с ним скандалила – мое место, кричала, для моей машины?» В таких случаях хоть одна из сестер да фыркала, причем с фирменным подвыванием. Это у них общая черта. Венди, Вайолет и Лиза и по сию пору выражают недоверие одинаково – жутковатым гундосым всхрюком. У Грейс неизменно возникали ассоциации со стадом трубящих слонов.

Если первой реагировала Венди, ее ответ звучал так:

– Я-то помню – я там была. В отличие от тебя.

Вайолет и Лиза отвечали чуть мягче, но интонацией тоже намекали, что с Грейс – скучно.

– Тебе два года было, Грейси, как ты можешь помнить?

Или вгоняли Грейс в краску фразой:

– Ты тогда еще и на свет не родилась.

Но Грейс-то все помнила! В деталях, в цвете. Когнитивное искажение, честное слово! Будто наяву, Грейс видела, как папа заруливает на свободное местечко, втискивает седан между двумя автомобилями. Вот он выходит – и тут появляется какая-то тетка в пуловере с изображением Марии фон Трапп[157], обзывает папу аферистом и требует освободить место для ее автомобиля. И однако, стоило Грейс поднять тему, как сестры, уцепившись за ее воспоминания, ее же и предавали – принимались хихикать за столом, наперебой пересказывать дальнейшее: папа смутился, хотел убрать машину, но вмешалась мама. Уставшая от зоопарка (даром что они даже еще под аркой не прошли, не миновали знаменитого стража-льва), Мэрилин открыла дверь и выдала: «Ищите себе другое парковочное место. Без вас тошно с самого утра». И так – постоянно. Родители и сестры ускользали – эпизоды их жизней до рождения Грейс были словно накатанные рельсы. Это сбивало с толку, тем более что среди эпизодов попадались и куда менее скандальные. Грейс располагала целой коллекцией пугающих воспоминаний (в том смысле, что затруднялась определить их происхождение и/или достоверность). Да и пугающими они были только на общем фоне ее детства, только по контрасту с ласковой маминой улыбкой, крепкими папиными объятиями, звенящим смехом сестер. К примеру, однажды Лиза, оставленная караулить Грейс, показала ей большую звезду у себя на шее сзади, под волосами. В другой раз Грейс вышла на заднее крыльцо, а там мама, а в руке у мамы сигарета. Грейс тогда спросила: «Кто тебе это дал?» – «Одна нехорошая девочка, – был ответ. Мама поспешно затушила сигарету и добавила: – Посиди со мной, горошинка».

– Я сказала, у нас идеи иссякли, так ты не бери в голову. – Мэрилин оставила помидоры, подошла к Грейс, чмокнула ее в темечко. – Идей у нас было достаточно. Просто папе нравилось, как твое имя звучит само по себе.

Понятно. Ни второго имени, ни собственных воспоминаний – вот каково быть Эпиложкой. Втиснули тебя между мякишем романа и корочкой обложки