Флорентийка. Книги 1-4 - Жюльетта Бенцони

— И она не скучает о вас? — спросила Фьора с некоторой дерзостью.

— Даже если это и так, она слишком разумна и хорошо воспитана, чтобы высказать мне это.

— Тогда я поставлю вопрос иначе: вам ее не хватает?

К Коммину вернулось хорошее настроение, и он ответил с улыбкой:

— Я мог бы вам сказать, что государь не оставляет мне на это времени, и это было бы правдой. Но вечерами, когда в деревне так чудно и небо полно звезд, бывает, что я сожалею о ее отсутствии, ибо она нежна и красива. Вы брюнетка, а она блондинка, и характер у нее более мирный, если вы позволите мне допустить такое сравнение.

Было уже поздно, и Коммин попрощался со своими новыми друзьями. Фьора послушала, как стихал стук его сапог в длинной галерее центрального двора со множеством дверей, ведущих в апартаменты, и, убедившись в том, что сеньор Коммин д'Аржантон был уже в своей комнате, она подошла к Деметриосу, который слушал, облокотившись о подоконник, как колокола собора своим звоном возвещали о комендантском часе. Он задул на столе свечи. Ночь была светлой, и можно было обойтись без освещения. Фьора села рядом с греком и спросила его:

— По правде говоря, я не знаю, что и думать об этом человеке. Он смущает меня. С виду такой откровенный, честный, верный королю, с которым вроде бы так легко подружиться, и все-таки…

— Надеюсь, ты не станешь сейчас упрекать его в том, что он переметнулся от Карла Смелого к королю Людовику?

— А почему бы и нет? На всех языках это называется предательством, не так ли?

— Только не на моем! В этом виноват не мессир де Коммин, а этот безмерно гордый герцог, которому неведомы человеческие чувства, поэтому ему не удалось удержать ни одного из своих слуг. Я уверен, что де Коммин служит верой и правдой королю и что он разумом потянулся к королю, признав в нем себе подобного.

У него ум настоящего государственного деятеля, и Людовик XI не ошибся в нем. Он знает, что бывает заслуженная признательность. Карл Смелый этого не понимает и никогда не поймет.

— Однако ему удалось привязать к себе мессира де Селонже, — с горечью сказала Фьора.

— Потому что они очень похожи друг на друга. Твой Филипп — это отражение, которое Карл Смелый может увидеть, если ему случается смотреться в зеркало.

— Это не мой Филипп!

— Однако же у тебя разрывается сердце с того момента, как ты узнала, что его может ожидать эшафот.

Не отрицай. Я читаю по твоему лицу, как по книге. Ты это хорошо знаешь.

— Ты видишь так же хорошо и будущее. Умрет ли он? — дрогнувшим голосом спросила Фьора.

— Не знаю. Чтобы ответить на твой вопрос, мне надо побыть с ним рядом.

— Но ты рядом со мной! Что ты видишь?

— Длинную дорогу, кровь и слезы. Послушаешься ли ты меня, Фьора, если я прикажу тебе вернуться в Париж к Леонарде и Нарди? Предстоящие битвы будут слишком суровыми для женщины. Я тебя люблю и хочу оградить от них.

— Я не хочу, чтобы меня щадили, — сказала она с внезапной твердостью. — Сейчас я ненавижу Карла Смелого еще больше, чем вчера. И если Филипп умрет из-за него…

Стук копыт оборвал ее на полуслове. Она узнала коренастую фигуру Эстебана, возвращавшегося на постоялый двор после вечеринки, проведенной, без сомнения, в каком-нибудь кабаке вместе с солдатами, охраняющими город. С тех пор как он покинул Париж, кастилец вдыхал полной грудью запах войны и никогда не терял случая побывать в войсках, чтобы разделить с ними, хотя бы на короткое время, жизнь, для которой он был создан. Деметриос знал об этой привязанности Эстебана, но тот был, видимо, настолько верен своему хозяину, что сопротивлялся своему желанию вступить в войска.

Деметриос окликнул его из окна и приказал подняться к нему.

— Я все равно бы пришел, — сказал Эстебан, — потому что мне надо кое-что сказать донне Фьоре.

— Мне?

— Вернее, вам обоим. Об этом испанском монахе!

— Так что же?

— Он здесь. Незадолго до закрытия ворот я видел, как он на муле въезжал в город. Он поселился у иеромонаха собора.

— Какой испанский монах? — удивленно нахмурился Деметриос. — Не тот ли?..

— Да, — сказал кастилец с плохо скрываемым гневом. — Именно он. Донна Фьора увидела его на молитве в соборе Парижской Богоматери, а я проследил за ним. Потом я заставил проговориться одного монаха, у которого он жил. Похоже на то, что он приехал сюда, чтобы увидеться с королем.

Некоторое время Деметриос молчал, погруженный в свои мысли.

— Да, — произнес он наконец со вздохом, — нам еще только этого не хватало! Эстебан, мальчик мой, тебе придется проследить за этим типом.

— Ладно, — кивнул тот, — я буду в соборе на первой мессе! Одной мессой больше, одной меньше.

Глава 7. ЛЮДОВИК — КОРОЛЬ ФРАНЦИИ БОЖЬЕЙ МИЛОСТЬЮ

Три дня спустя король собрал свой двор во дворце Сенлис. Странный двор, на котором отсутствовали дамы, за исключением одной, и который напоминал больше военный совет, чем обычное собрание суверена, желающего прислушаться к сетованиям своего народа.

Здесь было больше военных, чем обычных придворных.

Людовик XI был в длинном темно-зеленом камзоле, простых черных штанах и в башмаках с острыми, загнутыми кверху носками. На тулье его шляпы, до смешного напоминающей его длинный нос, сверкали до блеска начищенные бляхи. Его одежда резко контрастировала с разноцветными шелковыми камзолами, золотыми цепями и великолепной военной формой шотландской гвардии, составляющей его окружение. Короля окружали ближайшие друзья, среди которых был Коммин. Он стоял рядом с Людовиком, готовый отреагировать на малейший его знак. Любимая гончая Милый Друг лежала у ног своего хозяина, сидевшего под балдахином, украшенным геральдическими лилиями.

Единственной женщиной, приглашенной повелительным тоном на эту ассамблею, была Фьора, одетая в строгое платье. Она стояла рядом с Деметриосом, надеясь на его поддержку в случае нужды. Она чувствовала себя обессиленной, потому что эти три дня провела в мучительной неизвестности о судьбе Филиппа. Ее мучила мысль, что в любой момент Филипп может подняться на эшафот. Она цеплялась за слабую надежду, оставленную