Осень на краю - Елена Арсеньева

«Ну, скоро и уснем», – вяло подумал Шурка, всем существомсвоим ощущая, что дело близится к концу и жизнь его тоже близится к концу.

Что-то горячее ожгло его лоб, Настена рядом тихо всхлипнула.И затряслась, зашлась в сдавленных рыданиях:

– Ах, кабы знать… кабы знать раньше, я б решилась, я босмелилась… а я тебя робела, я тебя берегла, солнышко ты мое, дитятко, светочей моих, любовь моя ясная…

Шурка только нервно, трудно сглатывал. Ничего он не могсказать, ничего не чувствовал, слов не находил, и пусть не хотел своиммолчанием оскорбить беззаветно, непостижимо, воистину смертельно любящую егоженщину, все же не размыкал губ: боялся, что вырвется какое-нибудь совсем ужжалкое всхлипывание, недостойное мужчины… женатого мужчины!

Телегу везли быстро. Сначала она легко пронеслась поутоптанной аллее, а потом запрыгала по кочкам. Запахло водой, студено стало.

– Ну что ж, голуби, – послышался голос Мурзика, и онприостановил телегу, – спокойной вам ночи! Приятных снов!

Он погладил по голове Шурку, грубо лапнул Настену, хохотнул,выпрямился:

– Толкайте!

Телегу толкнули, и она понеслась под уклон, попрыгивая наухабах. Быстрей, быстрей, словно с обрыва…

Настена глухо, с ужасом застонала, и Шурка понял то, чтомгновением раньше поняла она: телегу пустили с крутого съезда, ведущего к реке,и сейчас они на полном ходу сорвутся с мостков на глубину…

– Ах! – разом выдохнули они с Настеной, когда ожгло ледянойводой, рванулись в последнем, животном усилии к спасению – и тут же рекаприняла их и сомкнулась над их головами.

Мгновение страшного удушья… биение тяжелого тела рядом…Настена… вот она замерла… Шурка еще держался… и больше не мог выдержать жженияв горле и легких, и вздохнул… и осознал, что дышит… дышит воздухом… открылослепленные ужасом глаза… увидел мокрые рожи над собой, хохочущие мокрые рожи…и Мурзика с прилипшими к лицу полуседыми прядями, и капли воды, скатывающиесяпо его высокому лбу, и синие глаза в обрамлении мокрых ресниц…

– Ну вот и все, Русанов, – сказал Мурзик. – Хватит с тебя.Ладно, живи! Конечно, попался бы ты мне в руки раньше, я б тебя не пощадил, ноМилка-Любка меня заживо сожрет за тебя. Дался ж ты ей! Ты да твоя сестра! Чтовы так Милке-Любке в душу влезли, не пойму? А я ей ни в чем не могу отказать,ведь она… эх, ничего ты не знаешь, тварь Божия… – Мурзик зло мотнул головой. –Ладно, утрем сопли, не до соплей сейчас! Революция должна быть выше личныхсчетов. Ты думал, я здесь зачем? За тобой приехал. У меня приказ: доставитьтебя в город. Чего глазами лупаешь? Я никакой не анархист, это я просто таксказал, пошутил, над тобой покуражиться хотел. Я комиссар временного городскогореволюционного правительства. Газету надо выпускать, нашу рабоче-крестьянскуюгазету. Указание самого товарища Ленина: как можно скорей наладить выпускагитационной печати. Приказано всех вас, газетчиков, разыскать и поставитьвопрос ребром. Выбор у вас невелик: кто не с нами, тот против нас. Таракановваш уже того-с… отвыпускался. А ты, Русанов, готов сотрудничать с революциейили желаешь обратно… воссоединиться с супругой, так сказать? Давай решайбыстро, да или нет, а то сдохнем тут, насмерть застудимся. Вымокли все, покатебя из реки тягали обратно, а на улице не лето. Ну, быстро решай!

Только сейчас Шурка осознал, что он лежит на спине, наземле, что он больше не связан, не привязан к телу Настены. Да где же она?

– Где Настена? – простучал он зубами. Дрожь начала егоколотить, такая дрожь, что…

– Да там, где ей быть? – простучал зубами в ответ Мурзик,кутаясь в огромный тулуп, заботливо поданный ему одним из матросов. И кивнул всторону реки. – А ты что, уж затосковал? Брось, она тебе не пара. Успеловдоветь, так снова женим. Мы тебе городскую найдем, из наших – партийную,сознательную. Ну что, возвращаешься в красную революционную печать, а, Русанов?

Шурка медленно закрыл глаза.

– Молчание – знак согласия. Да, Русанов? – простучал зубамиМурзик.