Я не вернусь - Тина Милош

А вечером, зайдя в популярную социальную сеть, я увидела ссылку, отправленную со странички Дани. Таня интернет-общением не пользовалась после замужества — Ивар строго-настрого запретил ей злоупотреблять подобными и, на его взгляд, сомнительными средствами связи.

— Хоть по телефону звонить разрешает — и на том спасибо, — любит бухтеть на мужа недовольная таким поворотом Таня.

Кораблев прислал мне видео — то самое, где я демонстрирую всем и каждому свой оттоптанный медведями слух и вкупе с ним дословное знание текстов группы «Сплин».

«Это шантаж?» — спросила я его в ответном сообщении.

«О да!» — подтвердил друг кучей смайликов и тут же добавил: — «Теперь ты полностью в моей власти!

И сразу же перезвонил на сотовый:

— Кстати, как у тебя дела с Павлом?

Я рассказала другу о том, каким способом Паша предложил возобновить наши отношения.

— Мужы-ык, — протянул Даня. — Я думал, он у тебя и вправду тряпка…

— Он у меня самый лучший! — я тут же стала грудью на амбразуру.

— Э, ты что! — возмутился парень. — Самый лучший здесь я, запомни.

Я промолчала, думая о том, что для своей девушки он, может быть, действительно идеальный. Так же, как и для меня Пашка. Ведь со всеми своими плюсами, минусами, принципами и идиотизмами он продолжает оставаться в моих глазах идеалом самого лучшего парня на свете.

С Даней я не могу заигрывать, рассматривать его с любопытством, проявлять хоть малую толику симпатии. Я просто разучилась замечать все мужское население, кроме одного-единственного человека… Зато мужское население замечает меня и активно комментирует то самое видео, где я на невысокой сцене караоке-бара нескладно пою:

— Скажи, что я его люблю,

Без него вся жизнь равна нулю,

Из-за него вся жизнь равна нулю…

Он всегда уходил, но возвращался. Потому что любил. По-своему, по-дурному, отрицая и говоря, что это всего лишь эмоции и гормоны. Любил, я точно знаю. Я его знаю как облупленного, хотя все же некоторые его слова мне были непонятны, а действия — непредсказуемы. Но это зависело не от него, а от его матери. В здравом уме и чистом разуме он бы говорил и поступал иначе. Но он — лучший. Лучший… Сначала это была просто мысля влюбленной девочки, потом — объективное мнение на фоне сравнения со всеми друзьями-знакомыми. И через недолгое время появилась непоколебимая уверенность в правильности своего выбора. Даже когда он обижал меня, оставлял — все равно продолжал тянуть к себе как магнитом. Потому что одновременно он был нежным, заботливым, внимательным. Как в нем могли уместиться так много противоположных чувств? Утром он мог целовать меня, обнимать, улыбаться, а вечером — выключить телефон. И так по кругу…

9

Паша мог сделать со мной все, что угодно. И он делал.

Звал меня, подпускал к себе, давал глоток счастья и снова прогонял. Хотелось взять что-нибудь потяжелее в руки и хорошенько отделать его за то, что он мучил меня, чтобы выбить всю дурь из его головы. А вместо этого я даже голос на него не повышала. Ненавидела себя за такое безволие и ничего не могла с собой поделать. Можно, было, конечно, состроить из себя оскорбленную невинность и заявить, что, мол, «иди-ка ты, дорогой, на хутор к троюродному дедушке». Но я боялась после этого и вовсе его не увидеть. И это не Паша был тряпкой, когда слушал мать. Это я была тряпкой, когда душу была готова продать, лишь быть рядом с ним. Я слабая и безвольная, но когда любишь по-настоящему — ты будешь бороться за свое счастье, что бы ни было. Здесь нет место гордости, и я наступала на горло даже самой себе.

Просила только об одном: чтобы не обижал. Но, видимо, понятие обиды у нас не совпадало, и моя просьба так и осталась неуслышанной. Ему не нравилось, как я готовлю. Как сервирую на стол или режу хлеб. На какой громкости слушаю музыку или каким приветствием здороваюсь с его друзьями.

Я терпела и была с Пашей сознательно. Это только мой выбор — быть рядом с тем, кто показывал мне один круг ада за другим. Помните стихотворение Эдуарда Асадова?

Я могу тебя очень ждать –

Долго-долго и верно-верно,

И ночами могу не спать –

Год, и два, и всю жизнь, наверно.

Пусть листочки с календаря

Облетят, как листва у сада,

Только знать бы, что все не зря,

Что тебе это вправду надо.

Я могу за тобой идти

По чащобам и перелазам,

По пескам, без дорог почти,

По горам, по любому пути,

Где и черт не бывал ни разу.

Все пройду, никого не коря,

Одолею любые тревоги,

Только знать бы, что все не зря,

Что потом не предашь в дороге.

Я могу за тебя отдать

Все, что есть у меня и будет.

Я могу за тебя принять

Горечь злейших на свете судеб.

Буду счастьем считать, даря

Целый мир тебе ежечасно.

Только знать бы, что все не зря,

Что люблю я тебя не напрасно.

Каждая строчка, каждое слово, каждая буква в этих словах рассказывают о том, что я чувствовала к Паше. Я могла ждать его сколько угодно. Ждать… как Ассоль ждала Алые паруса. Вы знаете, мне почему-то жаль эту героиню Александра Грина, а еще жальче себя, потому что теперь мне придется ждать до конца жизни.

Я могла умереть за него, а вместо этого раз за разом умирала без него. Но тогда у меня была возможность воскреснуть. Сейчас меня лишили и этого.

Дело было зимой. Мы стояли на улице, я плакала (я в то время постоянно плакала), а Паша говорил. Говорил больно, словно кнутом бил:

— Если ты сейчас не уйдешь, то я тебя ударю.

Почему-то я ничуть не сомневалась в его словах, хотя он никогда не поднимал на меня руку.

— Ударь, — вдруг согласилась я. В тот момент мне действительно было плевать — пусть бьет меня, что угодно со мной делает, только не оставляет. Какая может быть гордость? Я давно положила свою гордость к его ногам. — Только не по лицу.

И глаза закрыла.

Не знаю, что именно все изменило — мои слова или мои слезы, но он очень нежно поцеловал меня, обнял, и я поняла, что он совсем не хочет меня обидеть.

Физически — да, он меня не трогал. А морально ломал, вбивал под плинтус, заставлял желать его до одури и