Мой личный доктор - Надежда Мельникова

Он поднимает меня со стула, приобнимает, подсовывая руку под мышку, и придерживая травмированную конечность, тащит в коридор.

— Открытой раны, слава богу, нет, но надо срочно под холодную воду.

Наша слипшаяся человеческая многоножка проплывает мимо Майи. Плохо! Очень плохо. У неё даже разжёванная подушечка орбита без сахара изо рта выпадает от увиденного.

Ну всё! Теперь мне точно никогда не получить радости в постели с мужчиной.

Но сейчас не об этом. Из глаз сыплются звёздочки. Палец хочется оторвать с корнем. Доктор тащит меня к раковине мужского санитарного узла и, включив ледяную воду посильнее, сует руку под струю.

Боль потихоньку отпускает. Ткаченко прижимается ко мне всем своим телом. Фактически я в коконе. Он большой и сильный, и, несмотря на то что я его сейчас очень сильно ненавижу, как мужик он, конечно, огонь.

— После первичного осмотра, — медленно и томно шепчет доктор, продолжая держать мой палец под водой, — могу сказать точно, что палец не деформирован. Однако, я не исключаю возможность перелома.

Боль становится почти незаметной. Вода её снимает. Услышав слово «перелом» я в ужасе дёргаюсь. Оборачиваюсь. Хочу видеть его лицо. Он в своём уме?! У меня уже есть один перелом, куда мне второй? Это же обе руки будут в гипсе, как я тогда в туалет ходить буду?!

Палец всё ещё под водой, дёрнуться толком нельзя, настолько Ткаченко крепко меня держит. Но, учитывая тот факт, что я в его горячих объятиях и наши лица очень-очень близко друг к другу, ситуация просто патовая. Он настоящий, сильный, красивый мужик и пахнет как мужик… И вообще, он всегда меня спасёт, оказывая первую медицинскую помощь, поэтому, откуда ни возьмись, появляется дикое сексуальное влечение. Я уже и не помню, когда меня — разумную, взрослую женщину — так сильно к кому-то тянуло. Лет двадцать назад, наверное, когда я ещё влюблялась во всех музыкальных исполнителей сразу.

— Нужно держать палец без движения... Я привяжу ваш пальчик к соседнему пальчику, — хрипит.

Начинаю плавиться! Таять. Тупеть. Тормозить. Всё же у него очень мощная аура.

— Боль может быть очень сильной. Где ваш знаменитый ибуфен?

— Не знаю, в сумке где-то валяется, — отвечаю ему заторможенным шёпотом, уставившись на идеальные мужские губы.

Это же надо, везде природа постаралась.

И он смотрит то мне в глаза, то на губы. И переходит на ещё более вкрадчивый хриплый брутальный шепот:

— Нужно поехать в ближайший травмпункт и сделать рентгеновский снимок. Вдруг всё же перелом?

— Какой опять снимок? — отвечаю я пьяным голосом одурманенной страстью безмозглой самки. — Я с вами умру от лучевой болезни, доктор Ткаченко. Десятый снимок за последний месяц.

— Не умрёте, — ещё ближе, практически в губы, — я вас спасу, считайте, что я ваш личный доктор.

И когда его губы уже практически касаются моих... Когда я чувствую его невероятно притягательное горячее дыхание... Когда почти ощущаю вкус, едва ли не отираясь о жёсткую щетину...

...в мужской туалет врывается Майка.

— Что здесь происходит?!

Глава 9

Я вообще не понимаю, почему мы должны оправдываться? Кошмар какой-то. Майя ведёт себя как ревнивая жена. Ещё руки так на пояс поставила многозначительно, будто застукала нас с Ткаченко друг на друге и ждёт объяснений.

— Ульяна Сергеевна прищемила палец, и я ей помогаю справиться с болью.

— Вот значит как? Очень интересно. — Страсть постепенно сходит на нет, недовольно кошусь на доктора. — Константин Леонидович этот самый палец мне и прищемил, а теперь помогает. Сам ломаю, сам чиню! — Окончательно выныриваю я из его эротического плена.

Меня раздражает боль и ситуация в целом.

— Извините, пожалуйста, Ульяна Сергеевна, я совершенно случайно, — улыбается мне доктор, находясь в десяти сантиметрах от моего лица и продолжая водные процедуры. Голос полон сарказма.

В этом мы с Ткаченко похожи.

Он по-прежнему рядом. Тело радо, оно доктора любит, а вот я — не очень. Отклеившись от него, перевожу взгляд на Майку. Судя по её трагическому лицу, все проклятия исполнятся в самое ближайшее время, и теперь вместо мужчины в моей постели навсегда поселится ингалятор.

— Я дочь Бориса Михайловича, Майя, — гордо заявляет подруга, идёт, что называется, ва-банк, а потом сгребает свои волосы и зачем-то накидывает себе на лицо, изображая чёлку.

— Кажется, начинаю припоминать. — Отпускает меня Ткаченко.

Медленно выпрямляется и смотрит на неё, как будто на него нападает прозрение.

— Ты была гораздо…

— Худее, да, и блондинкой с густой чёлкой.

— И постоянно ходила в джинсовой мини-юбке.

Ого, какие подробности.

— Мы с тобой... — аккуратно начинает Ткаченко.

— Да. У папы в кабинете! — Почти что прыгает Майка, радуясь, что он её всё-таки вспомнил.

— Ты совсем ещё молоденькая была, точно, — смеётся доктор, и Майка рдеет словно маков цвет.