Морально противоречивый - Вероника Ланцет

Я хмыкнул в знак согласия.

За неделю я прошел путь от чистой кожи до почти полного облачения в броню в виде татуировок. Я давно хотел стереть уродство своей кожи и разрисовать ее во что-то значимое, но приятное для глаз.

Миша предпочитает прозвище «урод» — оно связано не только с моим не совсем нормальным поведением, но и с отметинами, которые тянутся по моему телу. Так много порезов, что он назвал меня франкенштейновской мерзостью, когда увидел меня без рубашки.

Порезы и бугры зажившей плоти проходят по всему торсу, рукам и ногам. Хоть спину тоже не пощадили, хуже всего пришлось моей груди: толстый шрам тянется от ключицы до пупка. Подобно дереву, он разветвляется на более мелкие линии, некоторые более заметные, некоторые более мелкие.

Мое лицо — единственная неповрежденная часть — просто прекрасно.

Чтобы избежать вопросительных взглядов людей, а также осуждения или жалости в их выражениях, я решил закрасить все чернилами.

Хотя я давно хотел это сделать, татуировщик посоветовал не делать этого, пока я не достигну половой зрелости, так как рисунки могут исказиться во время роста организма. Поэтому, как только я заметил изменения в своем теле, то записался на прием.

Прошла неделя с тех пор, как мы начали процесс, и мне потребовалось много убеждений, что я смогу выдержать последовательную боль. К счастью, он один из лучших художников Братвы, и он, должно быть, слышал о моей не самой лучшей репутации, потому что как только я сделал немного раскаивающийся вид, он согласился на работу.

Ваня была рядом со мной все это время, восхищаясь дизайном и пытаясь убедить меня позволить ей тоже сделать татуировку. Конечно, этого никогда не произойдет, потому что наш отец каждому надает по яйцам, если с его девочкой что-нибудь случится.

На данный момент татуировщик закончил работу над моими ногами, грудью и спиной, а также над правой рукой. Свободной осталась только левая рука.

Я провел бессонные ночи с Ваней, выбирая эскизы, и мы долго обсуждали целостность всей картины. Она, как никто другой, знает, что это для меня значит.

Рисунок разделен на три события — до, во время и после.

На моей груди, прямо над пупком, нарисован деревянный сундучок с замысловатыми узорами — полуоткрытый ящик Пандоры. Черный дым вырывается из недр сундука, медленно превращаясь в черепа, на каждом из которых написано выражение злобы, отчаяния и опустошения — зло, развязанное на этой земле.

Испорченные духи занимают большую часть пространства на моей груди, их гнилые лица достигают лопаток и растворяются в успокаивающем тумане. От плеч до запястий по моим рукам идут буддийские руны — все они призваны сдерживать зло, не давать ему распространяться, как болезни.

Аналогичным образом моя спина представляет собой мозаику из воинов в различных боевых позах — все они призваны защищать ложе. Кроме того, они также призваны служить буфером между силами зла и внешним миром, если шкатулка будет нечаянно открыта. Ваня придумала эту маленькую деталь.

— Иногда маленькие трещинки превращаются в дыры поразительных размеров, — сказала она, намекая на возможность того, что как бы ни старались не открывать шкатулку, она все равно откроется. Поэтому она предложила защитный механизм. Что-то, что не даст плохому выплеснуться наружу.

— Воины защитят тебя, но они также защитят мир от тебя, — задумчиво прокомментировала она, взяв перо и изложив свою идею на бумаге.

Ее слова произвели на меня неизгладимое впечатление. Она знает меня так хорошо, что понимает, что есть большая вероятность того, что я могу сорваться в какой-то момент в будущем.

Затем последняя часть — ноги — изображает то, что произойдет, когда последние остатки добра будут побеждены. Спуск в Тартар. Место, где зло устраивает свою игровую площадку, и последняя остановка.

Конечный пункт назначения.

Но если все остальное провалится, несчастные духи, выпущенные из ящика Пандоры, не только сами отправятся в ад. Нет, они потащат за собой любую невинную душу, которую смогут найти.

А этого... следует избегать любой ценой.

— Не могу поверить, что это не больно. — замечает Ваня, когда игла все глубже входит в мою руку.

— Это так больно! — притворно жалуюсь я, подмигивая ей.

Татуировщик поднимает взгляд, смотрит между мной и Ваней, его брови сходятся вместе, прежде чем он пожимает плечами и возвращается к своей работе.

— Он странный, — жалуется Ваня, вставая со стула и немного расхаживая по комнате.

— Ваня! — я немного повысил голос, беспокоясь, что она затеяла какую-то шалость. Она может делать все, что хочет, но только после того, как будет сделана моя татуировка.

— Остынь, я ничего не сделаю, — вздыхает она, ее плечи опускаются, когда она возвращается.

— Хорошо. Если ты будешь хорошо себя вести, то я могу замолвить словечко перед отцом, чтобы он разрешил тебе сделать татуировку, — я упоминаю об этом, и ее лицо сразу же загорается.

— Обещаешь? — быстро спрашивает она, и я качаю головой в знак веселья.

— Обещаю, — усмехаюсь я.

На теле Вани есть такие же отметины, как у меня, и я знаю, что она тоже стесняется их. Хуже всего шрам, рассекающий ее правый глаз. Со временем он зажил так, что теперь есть только слабая линия над и под ресницами.

Тем не менее, она находится в том возрасте, когда внешний вид очень важен для нее. Хотя я обещал, что поговорю с нашим отцом от ее имени, это будет нелегко, поскольку ей запрещено общаться со мной. Даже сейчас я боюсь, что татуировщик расскажет отцу о ее присутствии здесь. Но когда Ваня что-то вбивает себе в голову, я ничего не могу с этим поделать. Я не мог ей отказать, когда она просила поехать со мной.

Когда я смогу ей отказать?

Она единственная, кто у меня есть. Единственный человек, с которым я могу свободно поговорить.

Со временем все стало только хуже. Мне удалось взять свои импульсы под контроль, и я изо всех сил старался быть более дружелюбным. Все в надежде, что люди не будут убегать от меня.

Но это не помогло.

Сейчас, как никогда раньше, люди, кажется, пугаются меня, когда я пытаюсь улыбнуться или пошутить. За все мои усилия подружиться с другими людьми, я стал еще большим изгоем.

Есть Марчелло, но он другой. Хотя мы с ним ладим, я могу сказать, что он ненавидит то, что