Всего лишь любовь - Мари Соль

— Эй, молодёжь! Вам не дует? — смотрю на них в зеркало заднего вида.

— Не, па! Норм, — отзывается Тоха.

— Хорошо себя там ведите, понятно? — включает Виталя суровую мать, — Следите друг за другом! Куда зря не лезьте.

— За буйки не заплывать, мазаться кремом, звонить каждый день, — продолжает Антон этот список, уже не единожды ею озвученный.

— Не пить, не курить, девчонок за косы не дёргать, — вставляю свои «пять копеек».

Пацаны поднимают глаза от смартфонов. Эта реплика их рассмешила.

— Впрочем, — решаю продолжить, — Девчонок можно подёргать! А вдруг повезёт?

— Ага! — отзывается Вита, — Константин Борисович знает, о чём говорит.

Я кошусь на неё. Затыкаюсь. А сынуля берёт право голоса:

— Это вы тут себя хорошо ведите, ясно?

— Ишь ты! — хмыкаю я, — Деловой!

— А то будет, как у моих, — добавляет Санёк. И оба гогочут, как гуси.

— Чего у твоих? — хмурюсь я в зеркало заднего вида.

— Да у Санька скоро сестрёнка родится, — информирует Тоха.

— А, может быть, братик? Ведь не известно ещё! — возражает Санёк.

Вита в ответ оживляется, даже слегка повернувшись. При этом задев своей острой коленкой мой локоть:

— А ты откуда знаешь?

— Ой, да все уже знают! — кривит губы Санёк, — Тоже мне, тайна.

Иванова моложе Витали. На целых семь лет. Хотя так и не скажешь! Родила она аж в 25! И Саня — единственный сын. До этого времени был единственным сыном. Эта новость, судя по виду, ему не слишком-то нравится. И он предпочёл не вдаваться в подробности.

Я говорю:

— Мы будем прилежно вести себя, да? — и кладу свою руку на мягкое бёдрышко Виты.

Она напрягается так, что бедро каменеет. И, судя по взгляду, я в тот же момент понимаю, что руку мне лучше убрать.

Доезжаем спокойно, дорога пустая. Почти, по сравнению с городом. Красивые виды слегка расслабляют меня. Я стараюсь не думать о том, как нам ехать обратно и что говорить. Положусь на ситуацию, сердце подскажет.

Довозим ребят до знакомого места. Тут уже, кроме нас, куча разных машин и родителей.

— Тошенька, спрей не забудь, хорошо? От комаров! И от клещей проверяйте друг друга! Всё же природа, — напутствует Вита.

Вижу, как она нервно кусает губу. Впрочем, как и всегда, провожая сынулю куда-то, надолго.

— Давай там! Чтобы всё чики-пуки! — треплю его рыжую «шерсть». Понимаю, что буду скучать. Да что там? Уже скучаю! По этому лоботрясу, который каждое утро являет миру своё худощавое тело и заспанный вид.

Также по Майке скучал, тосковал. Страшно! Когда она съехала. А уж как плакала Вита, а я утешал.

Я кошусь на неё, вижу, как украдкой она вытирает слезу, чтобы я не заметил. Про себя улыбаюсь! Хочу приобнять. И даже слегка придвигаюсь к ней… Только Вита уже отступила к машине, открыла переднюю дверцу. И, достав свою сумочку, расправляет ремень на плече.

— Не понял, куда ты? — интересуюсь рассеяно.

За каких-нибудь пару мгновений, она изменилась в лице. Недавней мягкости как не бывало!

— Попрошусь к кому-нибудь, чтоб подвезли, — отвечает.

— Не понял, — повторяюсь я, — Это зачем ещё?

— Просто решила так, — даёт объяснение. Такое меня не устраивает!

Я подхожу к ней вплотную:

— Вит, ты чего? Ты серьёзно? Вот, прям так? Так тебе неприятен, что ты и в машине со мной находиться не можешь? Лучше с кем-то чужим, чем со мной?

Она смотрит, но не на меня, а в сторону. Туда, где уже растворился среди прочих ребят наш Антошка.

— Вит, ну пожалуйста, — говорю умоляюще. Так хочу взять её за плечи, встряхнуть. Привести её в чувство! Чтобы смотрела в глаза, а не вниз, — Обещаю, я буду молчать всю дорогу, — привожу я финальный аргумент.

Это действует. Вита, вздохнув, говорит:

— Сомневаюсь я!

— Вот, клянусь! Ни словечка тебе не скажу, — мой тон убедителен, разве что жестом «даю тебе зуб», не пытаюсь усилить эффект.

Она усмехается:

— Ладно, — подходит к машине.

Опередив её, я открываю переднюю дверцу:

— Прошу!

Молча, чуть приподняв свои бровки, она опускает округлую попку в сидение. Я закрываю её, обегаю машину. Скорее, чтобы она не передумала! И завожусь.

Какое-то время действительно, мы едем молча. Я прибавляю звук радио. «Говорит Петербург! Московское время, и бла-бла-бла…».

Вита, кажется, слушает? Или делает вид. Смотрит перед собой на дорогу задумчиво. Профиль её так изящен и строг. Я невольно муссирую в памяти мысль, как мы делали ЭТО в машине. Сколько раз, при каких обстоятельствах…

— С вами была Катя Сипович, до новых встреч, — завершает анонс новостей сладкоголосая дикторша.

«Сипович, Сипович — вроде знакомое что-то», — рассеяно думаю я. Вита глядит на меня, мимолётным, пронзительным взглядом. Огонёк, так нечаянно вспыхнувший в нём, пробуждает надежду в груди.

— Что? — поднимаю я брови.

— Да так, — опускает свои, — Ничего.

И продолжает молчать, глядя вперёд, на дорогу. Мы едем под звуки мелодий, звучащих по радио. Мимо сосновых «высоток», стоящих с обеих сторон. Вдруг с макушки одной из них срывается птица. Она так красиво планирует вниз, на зелёное поле…

— Видела? — тычу я пальцем туда.

Но Виталя глядит на меня удивлённо:

— Что я должна была там увидеть?

Я выдыхаю:

— Орла, или беркута. А, может быть, ястреба.

— Хорошо, не сову, — ухмыляется Вита.

— Совы, вообще-то ночные животные, — возражаю я ей.

— Птицы, — поправляет меня.

— Ну, да! — подхватив эту мысль, начинаю её развивать, чтобы хоть как-то продолжить беседу, — Хотя, некоторые виды сов охотятся и днём тоже. Но редко. Их же в семействе аж двести видов! Я читал.

— С каких это пор ты интересуешься птицами? — усмехается Вита язвительно.

Меня не смущает язвительный тон:

— Да просто, мне всё интересно.

— Разносторонний ты наш, — отвечает она. Достаёт из кармашка наушники. И собирается вставить.

— Виталь! — окликаю её, будто стоит ей это сделать, и мне уже не докричаться.

— А? — поднимает она свои бровки.

— Что будешь слушать? — обрывисто интересуюсь.

— Шумилов! Не делай вид, что тебе интересно! — отзывается Вита.

— Ну, почему же? Мне всё интересно, что связано с тобой, — возражаю.

Вита пытается вставить наушник. Но тот загорается красным.

«Разряжен», — восторженно думаю я. Ха-ха-ха!

— Костя, у тебя есть зарядка для блютуз-наушников? — теряет Виталя свою независимость.

— В бардачке посмотри, — бросаю с апломбом.

Она открывает его. Бардачок. Оттуда, как чёрт из табакерки, выпадает Кузьмин. Кассета, времён нашей юности. Я смотрю на неё:

— Ну-ка дай!

— Я искала