Операция «Приручить строптивую». Моя без шансов - Ульяна Николаевна Романова

Я попытался вспомнить, какого хрена я вообще поперся сегодня в школу. Мысли скучковались не сразу, мне все время мешала Стервелла, чтоб ее, Альбертовна. Бесило все: как она говорила, двигалась, смотрела и даже дышала.

Может, к ней Ильдара на переговоры отправить? Пусть он уговорит эту стерву продать мне здание. Я не планировал такие расходы в этом году, но готов был потратиться. Исключительно ради сохранения последнего целого капилляра после похищения Эмилии*.

Я слишком стар для таких ролевых игр!

Так, о чем я думал? До того, как она снова задышала и выбесила…

А Стервелла решила меня сегодня довести окончательно, когда взяла респиратор и потянулась за запасным валиком. Я автоматически отметил, что у ее пацана явный талант — рисовал он очень хорошо. И закрашивал стену тоже вдохновенно, ровно и аккуратно.

Любовь к стройке — это семейное, да?

Я наблюдал, как Стервелла надевала респиратор, а после насмешливо хмыкнул:

— Тебе идет! Подарю тебе на Восьмое марта такой же повседневный.

Она нервно стянула респиратор на шею и в своем фирменном ядовитом стиле ответила:

— Хасан Муратович, у вас на языке язвы не появились? Говорят, от яда случается.

— Если твой яд на него не попал, то не появились.

Глянул на пацанов, которые слушали музыку в наушниках и вдохновенно красили стену крупными мазками, и снова переключил внимание на стерву. Та так же взглядом показала свое негодование, вернула респиратор на лицо и взялась за валик с особой жестокостью. Не женщина, а какой-то ядерный реактор. Боеголовка дальнего действия. Сказал ей, чтоб не мешала воспитательному процессу, — она словно наперекор пошла помогать, прораб полутораметровый!

На голову ниже своего сына, но спину держала так ровно, словно у нее струны вместо позвоночника. И все мне назло делала!

Я долго не мог смотреть на то, как женщина работала. Воспитание, мать его, не позволяло! Даже с ней!

Пришлось вставать.

Спина еще болела, но мой хороший друг, невролог, по максимуму сделал все, чтобы прошло как можно быстрее. Он и из гроба мог поднять любого доходягу, не говоря уже о моем мелком недоразумении.

Бесячая женщина! Просто невыносимо бесячая!

А приехал я в школу, чтобы Ильяса забрать и к брату двоюродному отвезти, у одного из моих племянников сегодня был день рождения. Вспомнил!

И конечно, попал на Стервеллу. Она меня преследует, да? Куда ни ступи — там будет она! Она мне, наверное, и в кошмарах скоро сниться начнет с мешками шпаклевки, валиками и в этом респираторе!

— Дай сюда валик! — потребовал я, протягивая руку.

Она снова стянула намордник и зло выплюнула:

— Хасан Муратович, поберегите спину, езжайте домой.

— Я без тебя разберусь, что мне беречь. Валик давай, маляр-камикадзе.

— Скажите, а что врач говорит по этому поводу?

— Что моя спина выдержит еще много твоих словесных нападений, — отрезал я, — и я сам врач!

— Да-да, я помню, вы стоматолог, — ехидно ответила она.

— Есть сомнения? — Брови нахмурились сами.

— Имеются некоторые. Я думала, что врачи клятву дают и не бросаются на людей. А с вашим уровнем кислотности вы бормашиной пользуетесь исключительно с целью кого-то пытать.

— Тебе показать, как я бормашиной пользуюсь? Ну, приходи на прием. Не бойся, Стервелла, тебе понравится, я аккуратно просверлю. И запломбирую.

— Весь рот? — уточнила она.

— Как пожелаешь, — пообещал я.

Стервелла окончательно вывела из себя.

— Пожелаю, чтобы ваши инструменты моего кариеса не касались, — взбрыкнула она и нервно отступила на шаг.

У меня сбилось дыхание. Вот до этой ее фразы было неровное, а после совсем кривое стало.

— Тогда положи валик на место, и никто не пострадает! — рявкнул я. — Они пацаны и должны отвечать за свои поступки.

— А пацаны не дети? И им помощь не нужна? — она сдула с лица прядь волос и уперла одну руку в бок.

А вторую выставила вперед наподобие щита. В глазах — решимость бить меня до синяков этим валиком, который она не успела макнуть в малярное ведерко. Так бы, наверное, еще и покрасила.

— Им двенадцать! Короче, так… Своего порти сколько хочешь, а моего не смей! Поняла?

— Я порчу? По-вашему, поддержка и помощь — это портить? Хасан Муратович, скажите честно: вы абьюзер?

— Не знаю, что это такое, но если тебе он очень нужен, то я дам деньги, сходи и купи себе этого абьюзера в компанию к альфонсу. А мой сын будет учиться отвечать за свои поступки! Сам!

— Если вам некуда девать деньги, то отправьте их в приют для животных! — Она топнула ножкой, а у меня крышечка засвистела.

— А нет приюта для стерв? — уточнил я. — Я бы задонатил тебе на стервозный санаторий, может, там тебе бы объяснили, что мужик отвечает за каждое свое слово и поступок. Накосячил — отвечай. Сам!

— Они еще дети. Какой вы врач, если не знаете, что префронтальная кора…

— Хороший я врач!

— …развивается полностью только к двадцати пяти годам. Рассказать, за что она отвечает, или все-таки достанете из-под стакана ваш подстаканник с надписью «диплом» и вспомните?

Она меня скоро доведет!

— Стервелла…

— Хамидзе…

— Мам, мы закончили, — ушатом холодной воды меня окатил голос Всеволода. — Нормально, да? И цвет не отличается от стены, все красить не пришлось, только этот кусочек. Дядя Хасан оттенок хорошо подобрал. Сейчас все инструменты уберем и поедем.

Стервелла оторвала от меня взгляд, которым пыталась убить последние пару минут, выдохнула и мягко улыбнулась:

— Дядя Хасан огромный молодец. Убирайте все, зовите вашу учительницу и поехали. И прошу, больше не рисуйте ничего в школе, Всеволод.

— Постараюсь, — улыбнулся пацан и с Ильясом дунули на поиски училки, оставляя меня наедине с королевской змеей.

— Воспитание, Стервелла, у тебя хромает. Он постарается, — указал я.

— Зато ваше на высоте, — съехидничала она. — Сева не соврал, а честно признался, что может снова нашкодить. Это называется доверие, Хасан Муратович.

— Да? А я думал, все-таки плохое воспитание. И нежелание отдать пацана в школу, где они кисточками малюют.

— Он не хочет.

— Конечно, намного интереснее рисовать на стенах в классе.

— Хасан Муратович, мы вроде с вами в кабинете директора были и оба слышали, что они защищали девочку! Они берегли ее чувства, чтобы та не видела гадостей, написанных на стене. И нарисовали Пушкина и Булгакова, а не то, что обычно рисуют на заборах. Так что оставьте ваше ценное мнение о моем воспитании