Плохая жена. Цена свободы - Елена Левашова

— Алин, этого куда нести? Он без сознания… Кажется, он уже умер, — произносит Давид, вырывая меня из раздумий.

Грязный, в порванной рубашке… На его щеке темнеет кровь. Он бросился помогать по первому, моему зову. Ни секунды не думал…

Странный мужчина, миллиардер, бабник… Кто ты на самом деле и какие скрываешь тайны? И крови не боится…

— О… Я думала, Степан тебя прогнал. Погоди…

Проверяю у пострадавшего пульс, приказываю двум санитарам срочно разместить его в реанимобиле — Егор к тому времени успел пересесть в машину подъехавших следователей.

— Какие будут указания? — спрашивает Давид.

— Никаких больше… Спасибо вам, Давид Русланович. Я поеду в отделение, там, наверное, аврал, а еще…

— Алин, если позволишь, я отгоню в город твою машину. Да и старики там, наверное, волнуются? Они тебе не звонили?

— Черт… Может, и звонили, я не смотрела. Спасибо… вам. Если вам будет несложно, то… Домой не нужно, вы может ее пригнать ко входу в больницу. И оставить ключи охраннику.

— Хватит уже выкать. И не надо играть… Я не люблю этого, — отрезает он, смахивая с волос пыль.

— Давид, я не стану оправдываться. Незачем.

— Понимаю… Я ведь никто, да, Алин? Он ведь был прав, твой муж? Не случись всего этого, ты бы мне дала. Он тебя любит. Не жаль разрушать семью?

Я раскрываю губы, чтобы оправдаться. Возразить, уличить Галеева во лжи. Высказать ему все, что думаю… Но слова застревают в горле, оставшись невысказанными. Он решил, что наша с Егором семья — пример для подражания.

— Не твое дело. Я… Я не буду оправдываться. Что-либо объяснять. Я просто… устала. Ключи на тумбочке в прихожей. Там же моя сумочка. Захвати ее, окей? Я доберусь в больницу на скорой.

— Хорошо. Увидимся позже, — произносит он и уходить сторону стоящих возле ограждения машин.

Глава 17

Давид.

«Дава, я не хотела… Вернее, я… Я хотела, чтобы он меня трахнул, ясно тебе, урод? Ты никогда меня не любил. Относился, как к мебели. Смотрел, как на шкаф, стоящий в нашей спальне. Нет, ты даже, как на шкаф не смотрел на меня — котенка, щенка бездомного… Кто тебе внушил, что ты чего-то стоишь? Ты никто! Мальчик, родившийся с золотой лодкой во рту», — кричала Ольга, не пытаясь прикрыться.

Ее груди подрагивали, под глазами змеились ручейки потекшей туши, губы искривлялись в презрительной усмешке…

«А ты не с такой же ложкой родилась?».

Я даже не заметил, как ее ебарь подобрал одежду и покинул наш номер…

Все внутри кипело от гнева. Ревности не было. Вместо нее в душе плескалась гадость, ощущение, что меня окунули в дерьмо.

Не думал, что мне будет хоть какое-то дело до ее измен… Но я не изменял, хоть и возможностей было много.

Почему-то считал это нечестным, отвратительным. Даже с навязанной женой… Нелюбимой.

Солнце нагревает макушку, пока я поднимаюсь на вершину склона… Мысли не отпускают. Чувства тоже…

Тогда ревности не было. Боль, досада, непонимание… Возможно, унижение. Но не ревность…

А сейчас я подыхаю от нее…

Значит, Алина — та еще штучка? Очередная, заскучавшая баба, решившая, что может позволить себе все? Изменить, развлечься?

Почему-то я принял ее невидимые знаки за чистую монету. Отец ведь с полной уверенностью говорил, что у них в семье все плохо…

А я себя благодетелем возомнил. Утешителем хреновым. Да если бы она мне хоть каплю нравилась, так ведь нет… Обычная. Обыкновенная девка с ангельской внешностью и прогнившей душой.

В воздухе витают ароматы полыни и лаванды. Душно, дышать невозможно… Внизу — гарь, разбитые машины и люди, вверху — старики и гребаная неизвестность.

С чего вдруг я решил, что она особенная?

Торопливо бреду к дому Олега Тимофеевича, представляя их с Анной Алексеевной удивленные лица… Что говорить? Нужны ли подробности?

— А ты… Где Алина, Давид? С ней что-то стряслось? — взволнованно бормочет Тимофеевич, отрывая руки от мягкой шерстки щенка.

Тот катается на спине возле его ног и повизгивает.

— Внизу катастрофа. Обвал скалы, десятки сгоревших машин, много пострадавших, а еще…

— Ну, дальше можешь не говорить. Я Алину знаю… Она, как мать Тереза, — улыбается он. — Рванула в свою Божедомку помогать всем?

— Егор тоже пострадал, — вкрадчиво произношу я, глядя на реакцию старика. — Он ехал сюда и…

— Нет, ты что-то путаешь. Он никогда сюда не приезжал.

— Он ехал сюда, Олег Тимофеевич. И он… Они очень друг друга любят. Он с такой нежностью говорил о ней.

— Головой ударился, шельмец, — отмахивается он. — А ты что же, приревновал?

— Да нет. С чего бы мне ревновать Алину Михайловну? Она… Мне показалось, что…

Как мальчик себя веду. Идиот, оправдывающийся перед боссом. Тимофеевич — мужик взрослый, все понимает… Да и Егор был прав: если бы на горизонте не маячила возможность трахнуть Алину, хрен бы я поехал сюда… Ни за что.

И город мог бы не смотреть, не общаться с ней…

Она еще утром предлагала мне остаться и посетить гостиничный бассейн. А я… Поплелся, как привязанный.

— То есть полюбоваться навозными кучами приехал? Слушай сюда, парень. Я не дам дочку в обиду. Она, как дочь мне, ясно? У нее нет семьи. А Егорка ее башкой ударился, вот и бредит. Завтра он забудет все и снова побежит по бабам. А ты… Не смей о ней плохо думать. И трогать ее не смей. Ей нормальный мужик нужен, правильный. Честный, порядочный.

— А я вроде как не такой, — выдыхаю я. — Вы расслабьтесь. Мне пофиг. Лезть не стану. Мне и своих проблем хватает. Скажите, что Алина любит из еды?

Тимофеевич прищуривается, продолжая взглядом высверливать во мне дыру. Крутит ус, а потом выдыхает:

— Еду хочешь привезти в больницу? Это правильно. Алина заставит скоряков везти пострадавших в ее больницу. До упаду будет оперировать. Выходной? Плевать. Она никогда на это не смотрела. Не ждала отпусков или выходных. Она всю себя посвятила работе. Такая вот наша девочка. А ты…

В его взгляде неожиданная брезгливость… Разочарование, тоска… Мне казалось, что старики неплохо ко мне отнеслись. А, выходит, что нет…

— Да, я хочу поддержать ее. Все же Алина — хозяйка завода, а еще…

— Суп с фрикадельками она любит. Отбивные из индейки. Удивлен? Да, Алина Евсеева — дочь одного из самых богатых и влиятельных бизнесменов области, не любит мидии и лобстеры. Она любит ромашки и крепкий чай,