Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

— Ах, официальное! — Блондинка шагнула ближе, и ее щеки пылали гневным румянцем, а глаза метали молнии. — Лайам, ты меня за полную дуру держишь? За идиотку? Ты сказал, что у тебя тренировка на полигоне! Что ты делаешь здесь, наедине, с… с ней? С этой заучкой?

Лайам вздохнул. Я видела, как он меняется прямо на глазах: расслабленность ушла, лицо стало жестким, словно высеченным из камня, челюсти сжались, а в глазах загорелся опасный, предупреждающий огонь.

— Лейла, — сказал он тихо, почти ласково, и в этом тоне прозвучало явное, недвусмысленное предупреждение. — Успокойся. Немедленно. Я действительно занимаюсь. И ты сейчас мешаешь.

— Занимается он! — Лейла ткнула в мою сторону пальцем с длинным, острым ногтем, и тот сверкнул в свете ламп, как лезвие кинжала. — А я, значит, должна сидеть и ждать, пока ты тут с какой-то серой, бесцветной молью…

— Закончи, — оборвал ее Лайам. Голос его стал низким, вибрирующим, опасным, как рык хищника перед броском. — Сейчас же. Пока ты не сказала то, о чем пожалеешь.

Но Лейла, ослепленная ревностью и уязвленной гордостью, не слышала. Не хотела слышать. Она подскочила к нему, схватила за руку, прижалась всем телом, втираясь в него, как ластящаяся кошка, метящая свою территорию.

— Лайам, милый, пойдем отсюда. Ну зачем тебе это? — Она капризно повела плечом, кивнув в мою сторону с нескрываемым пренебрежением. — Ты же сам говорил, что целители — это скучно. Что они только и умеют, что зализывать раны и ныть. Неужели тебе больше нечем заняться? Пойдем, я придумала кое-что поинтереснее.

Я почувствовала, как внутри закипает глухая, темная, обжигающая злость. Серая мышь? Скучно? Моль? Я не ради этого четыре года училась, не ради этого вытаскивала первокурсников после неудачных тренировок, не ради этого не спала ночами, зубря учебники и оттачивая техники. И уж точно не ради того, чтобы выслушивать это от девицы, которая, судя по всему, единственное заклинание, которое она выучила на отлично — это заклинание идеальной укладки и томного взгляда.

— Знаешь что, — сказала я, резко поднимаясь. Стул с оглушительным грохотом отъехал назад и врезался в стену. — Вы тут сами разбирайтесь. Без меня.

— Эйра, — Лайам дернулся ко мне, но Лейла вцепилась в его руку мертвой, бульдожьей хваткой, не давая сдвинуться с места.

— Не надо, — остановила я его, поднимая ладонь. — Я не собираюсь участвовать в ваших… представлениях. В ваших выяснениях отношений. Я не для того сюда пришла. Я пришла учить, а не быть зрителем в театре абсурда.

Руки дрожали, когда я собирала учебники. Они скользили, падали, я поднимала их и снова роняла, пальцы не слушались. В груди клокотал тугой, горячий ком — из злости, из унижения, из того непонятного, острого, рвущего чувства, которое застряло в горле и не давало дышать. Я чувствовала себя выставленной на посмешище. Глупой. Наивной. Использованной.

— Эйра, подожди, — голос Лайама стал резче, в нем появились командные, властные ноты.

— Нет, — сказала я, наконец справившись с сумкой и застегивая ее. Я повернулась к нему и постаралась, чтобы голос звучал ровно, холодно, безразлично, хотя внутри всё кипело и рвалось наружу. — Если тебе нужны занятия — сначала разберись со своей личной жизнью. Я не собираюсь быть третьей лишней. И не собираюсь выслушивать оскорбления в свой адрес. Когда будешь готов учиться по-настоящему, а не играть в свои игры — найдешь меня. Но не раньше.

— Эйра! — крикнул он, и в его голосе мелькнуло что-то, похожее на отчаяние, на панику.

— До свидания, Лайам. — Я перевела взгляд на девушку, которая смотрела на меня с торжеством и злорадством. — И вам, Лейла. Удачного вечера. Надеюсь, вы друг друга стоите.

Я вышла в коридор, не оглядываясь. Дверь захлопнулась за спиной, отсекая его низкий, разъяренный рык и ее визгливое, торжествующее: «Ну и пусть идет! И правильно! Туда ей и дорога!». Я шла быстро, почти бежала, не разбирая дороги, глотая слезы. Каблуки стучали по каменным плитам, эхо разносило этот стук по пустому, гулкому коридору, делая его оглушительным, похоронным маршем.

Только в конце коридора, свернув за спасительный угол, я позволила себе остановиться. Спина была мокрой от напряжения, от пережитого унижения. Ладони горели, будто я держала в них раскаленные угли. Я прислонилась к холодной, шершавой каменной стене, закрыла глаза и сделала глубокий, судорожный вдох.

В груди пульсировала мысль, которую я отгоняла изо всех сил, затаптывала, прятала, но она возвращалась снова и снова, как навязчивый мотив.

Почему он смотрел на меня так, будто я была единственной в комнате, единственной во всем мире? Почему он коснулся моего лица так, словно я была драгоценностью? Зачем вообще попросил, чтобы именно я его учила, если у него есть такая… такая идеальная, эффектная Лейла?

— Неважно, — сказала я вслух, и мой голос прозвучал глухо, жалко в пустом коридоре. — Абсолютно неважно.

Я расправила плечи, вскинула подбородок, размазала предательскую влагу по щекам. Я не какая-то серая мышь. Я не моль. Я лучшая на своем курсе. Меня ценят преподаватели. У меня есть цель, мечта, будущее. И я не буду ждать, пока он соизволит обратить на меня внимание, пока разберется со своей ревнивой, истеричной подружкой.

Я решительно пошла в сторону общежития. Но в ушах всё еще звучал его голос — низкий, с хрипотцой, полный отчаяния: «Эйра, подожди…»

Я не обернулась. Я шла, чеканя шаг, не сбавляя скорости, глядя только вперед.

И только когда захлопнула за собой дверь своей комнаты, когда щелкнул замок, отделяя меня от всего мира, от всей этой боли, я позволила себе сползти по косяку на холодный пол. Я обхватила колени руками, уткнулась в них лицом и закрыла глаза.

— Идиот, — прошептала я в давящую тишину. — Идиот, идиот, идиот…

Я не уточнила, кого именно имею в виду. Лайама. Себя. Своё глупое, доверчивое сердце, которое так быстро разучилось слушать доводы разума и так легко повелось на красивые слова и обжигающие прикосновения.

Я не была уверена, что знаю ответ. И это было хуже всего. Потому что незнание рождало надежду. А надежда — это самое жестокое, что может быть.

Глава 5

Лийам

Лайам ap'Шайн сидел в пустой аудитории, и тишина здесь была особой — не умиротворяющей, не учебной, а тяжелой, давящей, как затишье перед самым страшным, сокрушительным ударом. Он смотрел на закрытую дверь, за которой всего минуту назад исчезла Эйра, и в груди у него разгоралось такое пламя, что воздух, казалось, вот-вот воспламенится, заискрит, взорвется. Пламя, состоящее из ярости,