Чаша любви - Татьяна Ковалева

— Не обижайся. Всем нам чего-нибудь не хватает: кому — внешности, кому — чуткости, кому — тонкого расчета… Годам к шестидесяти будем очень опытными.

Входим в комнату.

Вера, чистая душа, при виде меня вскакивает со стула:

— Ой, Ленка, какая ты!..

Надежда вставляет шпильку:

— Прямо со свиданки. Тепленькая.

— Из издательства, — поправляю я. — Рукопись отвозила.

У Надежды наготове и вторая шпилька:

— А за ней издатель увязался. В рубашке цвета хаки и весь в губной помаде…

«Как она рассмотрела! Ах да, она же изучала его сантиметр за сантиметром!»

Вера, приоткрыв рот, переводит взгляд с меня на Надежду и обратно.

— Да? — говорит она многозначительное.

Я улыбаюсь, целую Веру в щеку (не боюсь испачкать помадой — губы свои оставила в известном месте). Вера старше меня на год, но ведет себя совсем по-детски. Святая простота! Вот кому-то жена попадется! Дай Бог ей счастья!

— Ой, Лена, я рада за тебя, — у Веры такие чистые глаза. — У вас серьезно?..

Я вздыхаю:

— Не слушай Надежду. Случайный знакомый. Проводил до подъезда.

Надька не может смолчать:

— Случайный знакомый… — передразнивает. — Будто кот перед аквариумом. Только рыбку и видит!

— Да? — глаза Веры округляются. — Ленка, готовься: будет продолжение. Я вот гляжу на тебя и думаю: как такую красавицу не заметить? Ты совсем расцвела. Помнится, когда пришла к нам впервые, не такая была. Девчушка — и девчушка. А сейчас — дама!

Надежда фыркает из-за ширмы:

— Плодоносить пора, а они все цветут…

Вера машет на нее рукой, подмигивает мне:

— Ты ее не слушай. Она тоже в нашем саду.

Я обвожу взглядом комнату:

— Давно не была у вас. Шторы новые повесили. Тостер купили, коврики. А где Люба?

Надежда сияющая выходит из-за ширмы. На ней новый шелковый китайский халат с драконами. Сломалась еще одна печать: Надька хвастает обновкой.

Она отвечает на мой вопрос:

— Любка наша озадачена. Любка все умника своего отшить не может.

Я, кажется, чего-то важного не знаю.

— Какого умника?

Вера оживляется:

— Ах да! Лена, ты же не знаешь!.. Давно у нас не была. С полгода назад влюбился в Любашу один кандидат.

— Ну не то чтобы влюбился… — вставляет Надя. — Скорее — глаз положил.

— Да, но такой странный! — Вера хватает меня за рукав, глаза у нее возбужденно блестят. — Представляешь, целую неделю по театру ходил, всех про Любашу расспрашивал: и гримеров, и осветителей, и пожарников, и даже балерунов. Хотел знать, какая она: не вредная ли; дружила ли с кем-нибудь, всегда ли ночует в общежитии. Все повыспросил, потом к ней подъехал. На «мерседесе». Может, он не кандидат? Любаша ему в лоб: не девочка я. Понятное дело, ей же все рассказывали, что ходит вокруг нее шпион.

— Вот как невест выбирают! — смеется Надежда. — Дело серьезное.

Вера тянет меня за рукав:

— Да, говорит: не девочка я. Представляешь: такое сказать! У меня бы язык не повернулся. А Любаша — молодец!.. Он исчез, кандидат этот. Месяц думал. Потом появляется и ей в ответ: мы никому не скажем.

Надька кривится:

— Может, он шизик?

— Приглашает ее теперь в дорогие рестораны, на концерты разные; службу в соборе посмотреть. Все зовет к себе, хочет с мамой познакомить. Но Любаша что-то артачится. Знакомство с мамой — уже половина согласия. А как согласиться с его странностями? Весь ведь театр смеется.

Я слушаю все это вполуха — думаю о своем… Саша явно не из застенчивых. Хотел бы встретиться — предложил бы. Видно, не хотел. Зачем же тогда все-таки провожал? Занятой человек тратил время… Канули в Лету те века, когда мужчина мог позволить себе посвятить жизнь женщине, когда мужчина ночи напролет простаивал под окном в надежде увидеть хотя бы силуэт возлюбленной, когда вызывали любимую на балкон бренчанием струн и услаждали слух ее прекрасной песней… когда мужчина сходил с ума при виде мелькнувшей из-под подола лодыжки возлюбленной… когда мужчина собирал фетиши и поклонялся им… Ныне женщину высматривают, как товар. О ней наводят справки, прицениваются, месяцами раздумывают. А завтра не иначе будут требовать сертификат качества, искать на затылке ярлык.

О люди! О нравы!

Вот подруги мои — умные, домашние, уютные. С такими, как они, любой муж будет — будто у Бога за пазухой. Но их не видят. Проходят мимо по коридору, не постучав в дверь. И красивые парни, и не очень. Неужели каждый ищет Лоллобриджиду? А не Лоллобриджидам-то куда деваться?

Стоп. Кажется, я берусь за проблемы мирового масштаба!

Я думала о Саше. А что Саша? Мимолетная встреча — не более. Таких бывает за день — с десяток. Случайность. Можно было бы подумать, что судьба. Но увы!.. Дальше завязки дело не пошло. Со ступенек автобуса началось, на ступеньках общежития кончилось. Развязалось, не связавшись.

Вот я думаю о нем, а он обо мне уж и забыл!

Нет, не забыл — рубашку, бедный, стирает и на все лады клянет зазевавшуюся девицу, внезапно вывалившуюся из дверей автобуса. А всего вернее дело обстоит иначе: рубашку стирает его жена — и выслушивает его оправдания.

Я моделирую их разговор (тому, кто пишет романы, не сложно смоделировать любой разговор).

Она стирает и ворчит:

«Не иначе Max factor… Откуда помада?»

«Какая-то девушка выпала из автобуса», — он, задумавшись, пожимает плечами.

Супруга его не очень-то верит:

«Невероятно! Из автобусов уже выпадают девушки. Губами вперед!..»

Я улыбаюсь своим мыслям. Вера кивает:

— Действительно смешно! Любаша хлебнула одиночества. Такие ухажеры у нее были. А она их отшивала. Все принца ждала. Не дождалась… И теперь — что же? Выходить замуж за «мерседес»?

Опять встревает Надежда:

— А я бы вышла! Расписалась бы с «мерседесом». А кандидата с его мамой оставила бы с носом.

— Как это? — не понимает Вера.

— А так! Села бы за руль и укатила па юг. А хотя бы в Святые места — паломницей. И поминай, как звали. «Мерседес» — это же, считай, квартира на колесах. По пути квартиранта бы взяла посимпатичней.

Вера удивленно выпрямляется:

— Да ну… ты бы так не поступила!

— А вот поступила бы! — насмешливо щурит глаза Надежда. — Плохо ты меня знаешь.

— Третья печать… — говорю я.

Надежда смотрит на меня испытующе:

— Ты как ушла от нас, я совсем перестала понимать твои словечки.