Наши все тридцать - Наталья Даган

О да, я избалована шансами. Я избалована ими так же, как и испытаниями. И я не знаю, хотела бы я этих испытаний за предоставленные впоследствии шансы. (Или предоставленные заранее?)

И я цинична, это правда. Я гордо несу статус циника еще и потому, что «циники – это разочаровавшиеся романтики». Утверждение, справедливое в особенности: я циник как есть. И все-таки еще немножко – романтик.

А вот мифы женского сознания, коих в форме сказок устных и письменных я сказитель и собиратель, мы обсуждаем отвлеченно от моей персоны. Мифы женского сознания занимательная вещь. Под определенным углом зрения сверкающая, как бриллиант, и временами такая же несокрушимая.

Иногда мои невесты по второму разу попрекают меня тем, что я развенчиваю эти самые мифы. Но это не так! Я поборница мифов женского сознания, как никто другой. Я чту их, они по-настоящему для меня святы! Именно поэтому я считаю, что их не надо трогать: пусть будут, как будут. И да не сойдет телезвезда с экрана, и да не выйдет прекрасный принц из белого «феррари» никогда! Оставьте нам то, что свято, – наши мифы. И да не коснется нас Большая и Светлая Любовь.

Я не устаю повторять это, клятвенно заверяя свою верность принципам. «Без идеалов жизнь не жизнь, а сплошной нигилизм», – говорю им я. Моя аудитория важно и одобрительно кивает, соглашается, но все-таки нет-нет, а подозрительно сощурится на меня сквозь завесу новейшей технологической туши с трехсоткратным увеличением: не шучу ли? Но в глубине души знают, что не шучу.

Давно известно: судьба наказывает буквальным исполнением заветных желаний. И кто-кто, а мои-то подруги не понаслышке знают, что это такое. Но, слава богу, все так придумано в этом мире, что сбычу мечт дано пережить немногим.

Зато после того, как пройден этот круг, происходит чудо: немногие находят немногих. Мы обретаем друзей и людей, которые нас понимают. Это важно. Ибо та дружба, на которую можно положиться, и более всего та, на которую положиться нельзя (ибо она и есть самая настоящая), – дается нам не в детстве, а в зрелом возрасте, причем в период испытаний. «Друг детства» – термин заманчивый, но это только термин. Потому что мы не можем быть в двадцать пять такими же, какими были в пять. И, соответственно, человек, который отвечает нашим потребностям в пять, не может отвечать им в двадцать пять. Иначе жизнь – не более чем бесконечно длящееся детство.

Я убеждена: настоящие друзья обретаются в шторма невзгод, в черные дни. И конечно же, ничем они помочь в эти самые дни не могут.

Никто не может. Шторма даются для самостоятельного преодоления. Но только когда становится невыносимо тяжело, совсем, совсем невмоготу, – очень важно, чтобы просто приехал кто-нибудь, кто тебя понимает, и просто посидел с тобой и тебя послушал.

И тогда тьма, сгустившаяся над городом Ершалаимом, постепенно исчезает. Дальше все идет легче и лучше. И вот уже ослепительно розовый краешек неба алеет на восходе дня. А мы… Мы все так же слушаем друг друга, собираясь на кухнях, обмениваемся историями, смеемся.

И пусть наши матери, качая головой, говорят, что эта жизнь страшна. Нет, тут не правы наши мамы. Жизнь не страшна. Так же как и не прекрасна. В этом мнении мы сходимся абсолютно все. Она – такая. И никогда не была другой: цветы невероятных сюжетов распускаются в непроглядной тьме русской ночи, как зацветают букеты невыразимой красоты на черносмольной глади жостовских подносов. И эти цветы, и эти сюжеты, и черная смоль, и багряная гладь – это все наше, не отнять. Хочешь смейся, хочешь плачь. По настроению. И как хочешь рассказывай, как хочешь рисуй: недаром ведь и жостовские подносы, национальную гордость нашу, расписывают только и исключительно женщины.