Созданные для любви - Евгения Перова

– Скажи мне, душенька, – спросила она, глядя на меня глазами, полными слез. – Скажи, что ты чувствуешь своим сердечком: увидим ли мы еще нашего мальчика?

– Да! – ответила я твердо, потому что именно так и чувствовала.

После нашей дикой ссоры и последующего примирения Елена Петровна стала относиться ко мне гораздо нежнее, хотя по-прежнему лелеяла надежду пристроить за Алешу одну из кузин. Тут удача неожиданно оказалась на моей стороне: Надя, которую никто больше не называл детским прозвищем Нинишь, уже обручилась, а Зинь-Зинь была еще слишком юна для замужества и к тому же знала о нашей с Алешей любви и вполне нам сочувствовала.

Через пару недель зашел попрощаться Степан Матвеев – со дня его неудачного сватовства мы не виделись. Я знала, что отец устроил ему выволочку: зачем полез в воду, не зная броду? А Степа оправдывался тем, что Елена Петровна первая заговорила с ним о возможной женитьбе, выведала его чувства и так ловко подвела к предложению руки и сердца, что он и опомниться не успел. Сам он робел передо мной и только собирался с силами поведать о своей любви. Степан конфузился, разговаривая со мной, но я отвечала ему очень ласково, изо всех сил стараясь сдерживать слезы, потому что ясно видела у него за плечом ангела скорой смерти.

– Я знаю, Хиония Петровна, что вы помолвлены. Что ж, не повезло мне. Но все равно, вы и только вы – звезда моего сердца!

Он поцеловал мне руку и вышел, а я, постояв немного, побежала следом и в нарушение всех приличий схватила его за руки:

– Степочка! Дорогой мой, пожалуйста, пожалуйста, будьте осторожны! Не лезьте на рожон! Умоляю вас! Поберегите себя ради вашего отца! Ради меня!

Его глаза так и вспыхнули от радостной надежды, но тут же погасли. Он побледнел и отступил на шаг, вдруг поняв, что я хочу ему сказать. Некоторое время мы смотрели друг другу в глаза, потом он пожал плечами:

– Что ж, чему быть – того не миновать. Прощайте, Онечка. Не поминайте лихом.

И он повернулся, чтобы уйти, но я не выдержала, обняла его и поцеловала – как ни одна невеста не должна целовать никого, кроме своего жениха. Он глубоко вздохнул, постоял пару секунд с закрытыми глазами, а потом быстро ушел.

– Я буду молиться за вас! – крикнула я ему вслед и перекрестила: – Храни вас Господь…

Я получила от Степана несколько писем, в последнем были стихи Иннокентия Анненского: «Среди миров, в мерцании светил одной Звезды я повторяю имя…» Он погиб в середине апреля 1915 года во время Горлицкого прорыва. Федот Игнатьевич был безутешен – он рано овдовел и растил сына один. Так они и уходили, один за другим – наши женихи и мужья, наши братья, друзья и просто знакомые. А мы получали письма и переставляли флажки на картах военных действий, узнавая названия все новых и новых городов: Горлице, Тернополь, Брест-Литовск, Митава, Ковно…

Мы с Надей Несвицкой, тоже проводившей своего жениха на фронт, последовали примеру императрицы и ее дочерей, став сестрами милосердия в Англо-Русском госпитале. Работы было много, и мы сильно уставали. Я оказалась крепче Нади, и ни разу не упала в обморок, а брезгливости во мне никогда не бывало – сказывалось суровое монастырское детство. Но душа просто разрывалась от зрелища раненых солдат и офицеров, и я втихомолку плакала, вспоминая Алешу. Он писал так часто, как только мог, отдельно бабушке и гораздо более откровенно мне (насколько позволяла военная цензура). Письмо от 17 октября 1916 года оказалось последним. Только потом мы узнали, что Алеша был ранен и попал в плен к австриякам, откуда ему каким-то чудом удалось бежать и снова присоединиться к нашей армии. Его молчание сильно беспокоило нас с бабушкой, и мы неустанно молились за нашего мальчика. Но я чувствовала, что непосредственной опасности для Алеши пока нет, и успокаивала Елену Петровну, как могла.

Я стала совсем взрослой и, наконец, обрезала наполовину свои длинные волосы, которые потемнели со временем и больше не напоминали бледное золото. И Елена Петровна не сказала мне ни единого слова. Она вообще сильно изменилась и стала больше полагаться за меня, спрашивая моего мнения даже по тем вопросам, которые раньше легко решала сама – я осознала с некоторым удивлением, что мы с ней словно поменялись местами. Это сказывалась старость, и я начала бояться, что бабушка не дождется обожаемого внука. В один из ясных морозных дней января 1917 года, когда я только что вернулась из госпиталя, Елена Петровна призвала меня к себе. У нее был семейный поверенный, и я заволновалась.

– Сядь, душенька! У меня для тебя новости!

– Что-то с Алешей?! – вскрикнула я.

– Нет-нет! Вот послушай, что тебе Георгий Семенович скажет!

Георгий Семенович говорил долго, а я слушала, изумляясь все больше и больше: Елена Петровна решила меня… удочерить! И мало того, нас с Алешей она назначала главными наследниками! В госпитале, при виде гнойных ран и ампутированных конечностей я в обморок не падала, а тут потеряла сознание и свалилась со стула. Очнулась я на диване с мокрой салфеткой на лбу, а Елена Петровна, сама чуть не в обмороке, сидела рядом в кресле, держа наготове нюхательные соли. Чуть придя в себя, я кинулась целовать ей руки.

– Не говори ничего! – прошептала она. – Просто прими.

И я приняла. Мы действительно никогда не обсуждали ее решение, но осуществить его так и не удалось: дело двигалось медленно, а февральский переворот потряс основы всего общества, так что дело об удочерении пришлось отложить до лучших времен, которые так никогда и не наступили. Впрочем, в завещание Елена Петровна меня включила, отписав мне Усадьбу и довольно приличную сумму денег: «Как поженитесь с Алешей – все ваше будет!» – теперь она совсем не была против нашего союза. Но и богатое наследство развеялось в дыму и пламени грядущей революции.

В отличие от Елены Петровны, тяжело пережившей отречение от престола императора Николая II, ее демократически настроенный сын приветствовал завершение эпохи Романовых и даже щеголял с красным бантом, на что его более практичная супруга неодобрительно поджимала губы. Но эйфория Николая Львовича длилась недолго, а когда свершился Октябрьский переворот и последующая казнь царского семейства, он уже был настолько напуган, что решил увезти семью в Европу. Елена Петровна отказалась наотрез, как ее ни уговаривали Николай Львович, Ксения Кирилловна и Надя с Зиночкой. Даже Федот Игнатьевич подключился, но Елена Петровна была непреклонна: «Хочу умереть в России! Вон, Онечку заберите, а меня оставьте в покое». Я в уговорах не участвовала, потому что тоже ни в какую Европу не хотела: мне казалось, что в этом случае мы с Алешей совсем потеряемся. Так что они отбыли, а мы остались. Практичный Федот Игнатьевич уговорил нас переехать из особняка в его квартиру на Гороховой улице – недалеко от Мойки, а потом мы и вовсе перебрались в Усадьбу, где нам казалось безопаснее.

Но и в нашей глухомани скоро появились комиссары, чтобы железной рукой повести к коммунистическому счастью застывших в оцепенении обывателей: никакого пролетариата у нас отродясь не бывало – ни фабрик, ни заводов поблизости не существовало, и жители занимались мелкими ремеслами и такого же масштаба коммерцией. Крестьяне, проживавшие в округе, и которых, кстати сказать, князья Долгорукие освободили от крепостной зависимости еще до 1861 года, были гораздо богаче горожан, разводя пуховых коз и выращивая в огромных количествах необыкновенно вкусный картофель и прочие дары природы. И конечно же, яблоневые сады – весенний ветер устраивал настоящую метель из розовых лепестков, а по осени урожай вывозили телегами. Особенно хороша была антоновка, а местная яблочная пастила даже демонстрировалась на Всемирной Парижской выставке 1900 года. Поэтому поначалу комиссаров в Козицке встретили настороженно, но потом нашлось немало желающих разрушить до основания прежний мир, чтобы построить на его обломках новый.