Дело марсианцев - Олег Никитин

– Что ж, мы не будем смущать ваши чуткие уши, господа! – объявила Манефа и поднялась.

– Ну и славно, девочка, – обрадовалась госпожа Берцова. – Вот лучше котильон потанцуйте!

Предложение было дельным, но Манефа лишь хмыкнула.

– Мы удалимся от вас на балкон. Что-то здесь становится душно… А вы можете и потанцевать, коли желаете.

Она презрительно повела плечом и развернулась к портьере, за которой была стеклянная дверь. Вся до одного ухажеры с веселым гиканьем вскочили и ринулись распахнуть дорогу перед своей госпожою, но она остановила свиту резким окриком:

– Сидеть!

Все так и застыли.

– Но как же… Разве так годится?.. А мы как? – вразнобой забухтела молодежь. – Мы тоже хотим послушать…

– А кто Тихона Балиора хулил? – вскричала Манефа. – Кто мне говорил, что он бездарный стихотворец и острог по нему плачет? Вы все!

– Истинно плачет, – горячо подтвердил Берцов и также поднялся.

Видно, успел забыть о своем же уговоре и вознамерился уберечь девушку от уединения с сомнительной личностью. Не иначе строгую памятку от Петра Дидимова получил, Робин Гуд фальшивый.

– Ничего, подождете тут и не сомлеете, – отрезала Манефа.

Она разгорячилась и всем видом ясно показывала, что отступать от задумки не намерена. Причем поза ее была столь решительна, а голос тверд, что спорить с барышней Дидимовой никто не посмел, даже Берцов. Он беспомощно плюхнулся на диван и до хруста стиснул руку жены. Тихон прошел мимо него и подал мимолетный ободряющий знак – мол, все помню и рамки приличий не нарушу, чем вряд ли особо утешил растерянного Председателя дорожной комиссии.

– А вы, любезные, не дайте господину Берцову за папенькой сбегать, не то всех отставлю.

Медный ключ со щелчком провернулся в дверном замке, и вот уже Тихон с Манефой оказались отделены от всех толстым матовым стеклом. Девушка с особым злорадством воткнула ключ в прорезь и сделала обратный оборот – теперь сюда могли ворваться только высадив дверь.

Тихон судорожно вдохнул свежий воздух, пропитанный запахом палой листвы и Манефиных румян – девушка стояла в шаге от него с упертыми в бока руками.

– Никак боишься? – спросила она шепотом.

– Ведь твой отец меня и убить может, кто ему помеха?

Балкон был шириной в три сажени и длиною в шесть, с толстыми каменными перилами, и нависал над самым крыльцом здания, опираясь на колонны. Снизу слышались голоса гостей, вздумавших отправиться восвояси, разговоры конюших и лакеев, храп лошадей и стук колес. Вокруг шумели на ветру полуголые деревья, и балкон был густо усыпан их палыми листьями. Только Луна, которую порой заслоняли тучи, да призрачный свет из библиотеки озаряли поэтическую сцену.

– Да хотя бы я. Он у меня по линейке ходит, если ты не знал, – хищно усмехнулась Манефа, затем потянула вверх маску Тихона и отбросила ее. – Ну, читай свои вирши.

– М-м-м… «Сеновал» называется. Ну… Позвала меня девица в сене жо… э… Ой. Покрутиться. Там же неприличные слова через одно. Может, не надо?

– Надо, Тиша, надо.

– Ладно, тогда я лучше другое почитаю.

И поэт приступил к сбивчивой декламации своего последнего эротического творения. Поначалу он еще отводил взгляд и проговаривал слова без всякого чувства, но постепенно забыл обо всем и преисполнился тайного, стыдного восторга, и при каждом толчке Манефиных ладоней – а она направляла его к перилам – словно адское пламя вспыхивало в низу живота. Источником его были девичьи затуманенные глаза.