Краденое счастье - Мария Воронова

Интеллектуальность, эгоцентричность, эмоциональная холодность… Ну а остальные признаки еще не проявились по молодости лет.

«И какой нормальный человек станет добровольно ходить в морг и кромсать трупы, скажите на милость! А потом еще собачек потрошить!» – восклицали оперативники, а Зиганшин ленился объяснять, что тут как раз нет ничего страшного. Что хирург, оттачивающий мастерство на трупах, более гуманен, чем тот, кто сразу со студенческой скамьи приступает к лечению живого человека.

Наконец Михайловского вызвали на беседу. Начали с того, что предъявили флешку, которую Ярослав уверенно опознал и обрадовался, что пропажа нашлась.

Когда Леха сказал, где именно она нашлась, Ярослав отреагировал спокойно и сказал, что понятия не имеет, как она оказалась рядом с телом Инги Валерьевны. Конфликт с ней он тоже уверенно отрицал, называя перебранку обычным рабочим моментом. Кроме того, добавил он, Инга Валерьевна вняла его аргументам и поговорила с начальником кафедры насчет оперативной активности, так что у него нет к ректору никаких других чувств, кроме уважения и благодарности.

Михайловский держался с достоинством и производил впечатление искреннего человека, так что Леха начал прикидывать варианты, как еще флешка Ярослава могла попасть на место обнаружения трупа Стрельниковой.

Михайловский-старший давно жил и работал в Праге, и до недавнего времени Ярослав жил с родителями, но, окончив в Чехии медицинский факультет, вернулся на родину, поступил в аспирантуру и поселился с бабушкой в огромной старой квартире на Кирочной. Год назад бабушка умерла, и парень остался один.

Он не водил к себе гостей и вообще все свободное время проводил один, так что алиби подтвердить оказалось некому, и Леша вынес постановления о задержании и производстве обыска дома, машины и рабочего места Михайловского.

На кафедре парень владел одним письменным столом, и то на паях с двумя другими аспирантами. Занимались по очереди, поэтому тут осмотрели больше для соблюдения формальностей, чем действительно надеясь что-то найти.

А вот в машине, великолепной «шестой» «Мазде», на переднем пассажирском сиденье обнаружили женские волосы и следы полиэстерового волокна серого цвета, предположительно совпадающего с тем флисом, из которого была сшита спортивная куртка Инги. Кроме того, эксперты взяли образцы грунта с покрышек, чтобы сравнить его с пробами грунта в месте обнаружения тела.

Оставалось только удивляться, почему такой осторожный преступник, сжигающий машины жертв, чтобы не оставлять улик, не нашел времени съездить на автомойку, раз уж воспользовался для убийства собственным транспортом.

В самом дальнем углу багажника обнаружился пакет с новогодними гирляндами, и по их количеству становилось ясно, что маньяк планировал долгую и плодотворную карьеру. А в бардачке нашлась золотая сережка, парная к серьге, обнаруженной на первой жертве. Улик набиралось вполне достаточно для предъявления обвинения и просто для того, чтобы дожать неопытного Михайловского и добиться от него признания.

Леха Кныш пригласил Зиганшина поучаствовать в допросе, и Мстислав Юрьевич поехал, хотя не видел никакого удовольствия торжествовать над слабыми, даже если это маньяки и негодяи.

Просто он хотел дождаться результата из первых рук и отчитаться Руслану.

Он не пошел на допрос, а сидел, гонял чаи с областным опером Сергеем Александровичем, с которым его связывало боевое прошлое.

Немного вспомнили былое, а в основном грустили, что жизнь как-то не задалась, и не то чтобы плохая, а романтики и порыва в ней совсем не стало. Сергей сказал, что у него явно остеохондроз крыльев, ни расправить их, ни полететь, и Мстислав Юрьевич сначала согласился, а потом вдруг вспомнил Фриду с ее зубами и почему-то улыбнулся.

Допрос продолжался больше трех часов, прежде чем Леха вызвал конвой.

Сергей любил курить и, напившись чаю, устроился на подоконнике с сигаретой. Зиганшин встал рядом, глядя во двор. Михайловского как раз вели к автозаку, парень шел спокойно, без истерики. Прежде чем влезть в машину, он повернулся, и Мстислав Юрьевич вдруг поймал его взгляд, полный растерянности и боли.

Отчего-то ему, матерому оперу, вдруг стало не по себе. Будто он сделал что-то очень нехорошее, даже постыдное.

К Михайловскому робко шагнула какая-то женщина, но конвойный отстранил ее, и она осталась стоять, не крича и не сопротивляясь.

Зиганшин присмотрелся. Это некрасивое, но удивительно притягательное лицо нельзя было не узнать.

Через минуту он, крикнув: «Серега, это ж мама Галя!», несся вниз, слыша за спиной топот друга.

Галина Ивановна служила хирургом в полевом госпитале, куда Зиганшин имел несчастье попасть во время своей боевой службы. Ранение его оказалось не тяжелым, он быстро восстановился и до выписки помогал медикам в качестве санитара, которых наблюдалась острая нехватка.

Наверное, он был влюблен в своего доктора, никак иначе нельзя определить то чувство душевного подъема, которое двадцатилетний Митя ощущал, когда «мама Галя» входила в палату.

Не он один обожал эту женщину, большую, ширококостную и очень некрасивую. Все ребята оживлялись и улыбались, когда она стремительно, мужским шагом входила в палату, и все старались геройски себя вести во время болезненных перевязок.

Нельзя сказать, чтобы Галина Ивановна сильно сюсюкала и нежничала с солдатами, но вытаскивала с того света самых безнадежных и всегда старалась сохранить человеку конечность, если была хоть малейшая возможность сделать это.

Она работала сутками напролет, при массовом поступлении доходя от усталости до полумертвого состояния, но при внешней суровости и резкости находила, что сказать раненому, чтобы он не пал духом и поверил в свое выздоровление.

Вернувшись с войны, Зиганшин никогда не забывал «маму Галю». Наверное, он молился бы за нее, если бы умел, а так просто воспоминание об этой чудесной женщине жило в каком-то уютном уголке памяти и питало его уверенность в том, что мир не такое уж безнадежное место, как кажется на первый взгляд.

Хоть прошло почти два десятка лет с их последней встречи, Галина Ивановна почти не изменилась, осталась такой же сильной и крепкой женщиной, какой он ее помнил. Наверное, на лице прибавилось морщин, но это было совершенно неважно.

– Галина Ивановна? – Зиганшин осторожно тронул ее за локоть.

– А? – Она обернулась к нему, с неохотой оторвав взгляд от выезжающего на дорогу автозака.

– Вы нас не помните?

– Простите, нет.

– Ну да, глупо было бы надеяться на это, – пробормотал Мстислав Юрьевич, – мы ваши бывшие пациенты из полевого госпиталя.

– Надо же, при каких обстоятельствах пришлось встретиться, – улыбнулась Галина Ивановна грустно.

– Поднимемся ко мне, – сказал Сергей, – расскажите, что случилось, может быть, мы сможем помочь.