Фрейлина. Путь домой - Тамара Шатохина

— Шутишь все, — расслабилась на подушках Катя.

— Отдыхай, у нас с тобой прекрасные девочки. Спасибо тебе за них, — поцеловал он тогда жену во вспотевший лоб.

Не то, чтобы красавица, но спокойна, мила и умна… эта девица, а потом и жена стала ему вначале приятельницей и любовницей, а со временем другом и любимым человеком. В чем-то отец был прав — надежный спокойный тыл без любых сюрпризов при его занятости и заботах дорогого стоил.

И только потому, что так высоко ценил свою Катю, он совсем запретил себе видеться с Таис. А она в свою очередь никогда не бывала в столице… по той же причине?

Или, может, — бывала? Помнится, она обожала когда-то Петергоф. Инкогнито, оставаясь неузнанной, могла и бывать там, когда навещала мать.

Не только в музыке — при совершенно спокойном отношении к нарядам одним только своим авторитетом она стала и законодательницей мод также. Теперь не только Париж, но и Севастополь, соревнуясь с ним, диктовал всей России — красиво, просто, элегантно, удобно... безупречно. И кто знает… каждая высокая стройная дама под шляпой с широкими полями и густой вуалеткой, встретившаяся ему в парках Петергофа, вполне могла оказаться ею. Но он никогда не подошел бы, даже улови знакомый поворот головы, поступь, жест… и даже услышь ее голос. Страдал, болел бы потом, но не подошел. Это было опасно, потому как непредсказуемо — первая любовь не ушла совсем, но затаилась где-то светлым, а то и жарким воспоминанием, увековечившись в их общей дочери и ее будущих детях.

Глубоко запрятанное чувство могло вдруг вернуться и вспыхнуть подобно сухой спичке. Или нет… но рисковать точно не стоило.

Анастасия действительно выросла точной копией Адини — это понимание и убило отца? Или потрясение от вида внучки просто стало последней каплей для издерганного заботами сердца? Он и сам рад был видеть ее наконец воочию — дагерротип впечатления не передавал. А Севастополь всегда оставался для него в приоритете — самый современный госпиталь, театр, Медицинский женский институт… и обязательно — изысканные драгоценности на каждый День тезоименитства дочери — пригодятся, когда вырастет.

Всё в его жизни со временем наладилось, больные воспоминания перестали быть острыми, приятные грели, стоило только вызвать их в памяти. Таис безусловно осталась в прошлом, продолжая оставаться частью него.

И теперь вдруг это… — открыл он опять папку и принялся за чтение.

«Николай Павлович! Ваше офицерство сетует на бедность… а порой и откровенно нищенствует, с горечью признавая это вслух…»

Прочтя до конца письмо, датированное рукой отца 49 годом, Костя откинулся на стуле, вспоминая…

В следующем году император с Александром Штиглицем изыскали капиталы, достаточные, чтобы повысить жалование всем чинам армии и флота в два раза, не исключив при этом надбавки, но разумно сократив и упорядочив их список и порядок выплат. Письмо это подвигло? Или триумфальное возвращение Невельского, обнаружившего золотые россыпи на Аляске?

Теперь и не спросишь — печально усмехнулся Константин, уже понимая, что ознакомление с содержимым «каминного» сейфа станет для него настоящим испытанием.

Но с дальнейшим чтением глаза его открывались все шире, понимание захлестывало!

«… так болезненно относитесь к венгерскому вопросу потому, что Вам, в том числе по-человечески, жаль молодого Франца Иосифа. Но война, в том числе холодная, не есть отношение человека к человеку, а лишь отношение государства к государству…»

«… предположительно самый страшный в нашем веке голод случится в 1891–92 годах в силу негодных погодных условий. Неурожай охватит семнадцать губерний. Официальный физиологический минимум выживания — девятнадцать пудов зерна на человека в год, это расчет специалистов. Всё, что ниже этой черты — голод. Понимаю, что сложнее всего не заложить необходимый запас, а сохранить его пригодным, и вот здесь у меня есть предложение — приблизительная схема устройства так называемого «элеватора», что позволит, перетряхивая, сохранить зерно от влажности и плесени, не давая ему залеживаться…»

Константин потрясенно разглядывал схему… действительно только приблизительную схему устройства привычного уже элеватора. Настолько же приблизительную, как когда-то нарисованная Таис схема пулемета.

Кстати, о ней — Шкурятин с уральскими механиками-оружейниками довел устройство до ума за два года. Сложнее всего оказалось организовать механизм выброса гильз. В конце концов, все решилось: при выстреле пороховые газы направляют ствол назад, приводя в движение механизм перезаряжания… Затвор, соединённый с коленчатой парой рычагов, продолжает движение назад, одновременно извлекая из матерчатой ленты новый патрон и стреляную гильзу из ствола… Стреляные гильзы подаются в выходной канал…

Он сам, лично присутствовал на окончательных испытаниях. Вместе с пьяным от счастья и опоздавшим с этим на два года, но до потери пульса влюбленным в тот момент в Таис Шкурятиным писал доклад императору о готовности и скорострельности — те самые 600 выстрелов в минуту, которые, может, и решили потом если и не все, то многое.

Владислав мучался виной, пытался отказаться от графского титула. Эти воспоминания… такие давние, но больные! И нет более златокудрого красавца и друга Шкурятина — в шестидесятом погиб самым нелепым образом, рухнув с коня и оставив после себя сына, который был и есть до сих пор под плотной императорской опекой.

Нет более и Лазарева Михаила Петровича, ушли Карл Васильевич Нессельроде и его жена... Но им на смену пришли его люди, которых называют сейчас "константиновцами" — Саша Головин, Оболенский Дмитрий, Врангель, Толстой, Рейтерн, Мансуров, Головин Николай... Люди, которым он верит, а они в свою очередь собирают вокруг себя тех, на кого также можно положиться.

Следующее письмо заставило сцепить зубы.

«… вот Вы уверены, как и мой Сергей Фадеевич, что дальность стрельбы будто бы ограничена длиной ствола орудия. Удлиняя, мы якобы подвергнем его деформации под тяжестью собственного веса, а еще будто бы внутренняя резьба станет изнашиваться от выстрелов. Но если уже существует практика рассверливания ствола под карабин, значит можно рассверливать и цельную отливку орудийного ствола? Сделать собственно ствол, по которому движется снаряд и укрепить его цилиндрами либо кольцами на всей длине, либо на отдельных участках, где напряжение особенно огромно — создать укрепляющий кожух. Со временем можно будет изъять нарезной ствол из этой оболочки, которая, мне кажется, должна состоять из стали разной вязкости и прочности… и поменять либо освежить резьбу…»

Кажется ей — пробрало морозом кожу. Боже мой...

«… ведь провокацией, могущей привести к началу войны, может стать что угодно. Все, что может быть воспринято, как