Катрин (Книги 1-7) - Жюльетта Бенцони

Катрин почувствовала презрение в голосе лекаря. Слезы гнева выступили у нее на глазах.

– Я вовсе не это не могу простить ему, – закричала она, – а его отвратительное отношение ко мне! Он бросил меня в руки своему хозяину, а потом попытался унизить меня и даже убить. И я не понимаю почему! Вы, носитель мировой мудрости, можете мне объяснить мой фиктивный брак с человеком, который меня страстно желал? У меня есть доказательства.

Абу-аль-Хаир покачал головой. Глубокие складки прорезали его лоб, залегли возле рта.

– Какой мудрец может когда-нибудь узнать тайну сердца мужчины? – произнес он в отчаянии. – Если ты хочешь узнать, что скрывается в душе твоего мужа, какую тайну он вот-вот унесет с собой в могилу, пойди и спроси его сама. Тюрьма его совсем рядом. И я слышал, что смотритель тюрьмы, некий Руссот, – жестокий, но очень алчный человек, неравнодушный к звону металла.

Катрин ничего не ответила. Она снова подошла к камину и уставилась на огонь. Мысль о новой встрече с Гареном пугала ее. Она боялась, что не сможет сохранить хладнокровие, удержаться от гнева и презрения. И все-таки она считала, что лекарь прав. Единственный способ узнать тайну Гарена, если она существует, а он не просто впал в безумие, – это спросить его самого. Но прежде всего ей надо побороть в себе отвращение, которое вызывала в ней сама мысль о новой встрече с ним. Но это уже ее проблема. И никто не мог ей в этом помочь.

Неделю спустя собрался двор виконта и эшевены в монастыре Сен-Шапель. Магистры города собирались там гораздо охотней, чем в Доме с обезьяной, ибо близость страшных тюрем и залов дознаний производила очень мрачное впечатление на них и мешала раздумьям. Кроме того, природа этого преступления, которое им надо было судить, требовала закрытых дверей, что трудно было обеспечить в маленьком зале совета города.

Суд над Гареном был недолгим и занял всего один день. Он признал все, в чем его обвиняли, и даже не пытался оправдываться. Что касается Катрин, то она из стыдливости, скорее похожей на отвращение, отказалась прийти в суд. Каковы бы ни были чувства, которые она питала к своему мужу, она не хотела становиться обвинительницей. Эрменгарда горячо одобрила это ее решение.

– Они осудят его и без вас, моя дорогая! – заверила она подругу.

И действительно, к вечеру пришел Жак де Руссе, чтобы сообщить Катрин о приговоре. Гарена де Бразена приговорили к казни через повешение, несмотря на его благородное происхождение, за святотатство, заключавшееся в нападении на аббатство. Но предварительно он должен быть подвергнут пыткам, потом его поволокут к месту казни, подвергая поношению. Его имущество будет конфисковано, а дом и замок снесены…

Долгое молчание встретило это сообщение. Катрин с остановившимися сухими глазами была похожа на статую. Эрменгарда, вздрагивая, подошла к огню. Только потрескивание поленьев в камине нарушало тишину, воцарившуюся в приемном зале. Потом Катрин спросила бесцветным голосом:

– Когда произойдет казнь?

– Завтра в середине дня…

Поскольку обе женщины продолжали молчать, Жак де Руссе откланялся, прося разрешения удалиться. Эрменгарда кивнула ему, и он вышел из комнаты. Когда звон его шпор замолк в глубине дома, Эрменгарда подошла к Катрин, которая оставалась неподвижной.

– О чем вы размышляете, Катрин? Что вы задумали?

Молодая женщина медленно перевела на нее взгляд. И графиня прочла в нем решимость.

– Мне надо увидеть его, Эрменгарда! Я должна его увидеть до…

– Вы считаете, что это будет полезно?

– Для него – нет. А для меня – да! – вдруг резко проговорила Катрин. – Я хочу знать. Я хочу понять… Я не могу допустить, чтобы он ушел из моей жизни, не объяснив всего происшедшего. Я пойду в тюрьму. Говорят, тюремщик очень неравнодушен к золоту. Он позволит мне поговорить с ним.

– Я пойду с вами…

– Я бы предпочла, чтобы вы этого не делали! Вы и так достаточно скомпрометированы в этом деле, моя дорогая! Позвольте мне пойти одной. Со мной будет Сара, она проводит меня…

– Как хотите, – ответила Эрменгарда, пожимая плечами. Говоря это, она направилась к сундуку, достала оттуда увесистый кошелек и протянула его Катрин. – Возьмите это! Я вижу, что вы готовы бросить одну из ваших драгоценностей в жадную лапу этого мужлана, потому что у вас нет ничего другого. А мне было бы жаль… Вы вернете мне деньги позже, вот и все.

Без ложного стыда Катрин взяла кошелек, сунула его за пояс, поцеловала подругу и направилась в свою комнату, чтобы взять темную накидку и попросить Сару проводить ее.

Несколько минут спустя обе женщины, закутанные в черные плащи и с масками на лицах, вышли из особняка Шатовилленов и направились к соседнему дому. Была глубокая ночь, к тому же лил дождь. Значит, на улице никого не было. Катрин решительно направилась к ратуше, вошла во двор и вложила в руку полусонного охранника золотой. Проходя через ворота, она старательно отводила глаза от железного ошейника и дыбы, которые были выставлены на углу дома Ла Тремуйлей и медленно ржавели. Сразу пробудившись при виде золота, охранник провел женщин в глубь двора, где возвышались глухие стены с одной лишь дверью, ведущей в тюрьму.

– Я хочу видеть тюремщика, которого зовут Руссот! – сказала Катрин.

Несколько мгновений спустя Руссот появился из низкой двери. Это был человек, одинаковый что в длину, что в ширину, почти квадратный, одетый в грязный и дырявый кожаный костюм. На его жестких, дурно пахнущих волосах красовался грязный колпак, а длинные руки свешивались до колен. В маленьких серых глазах не было даже смутного проблеска ума, но звон золота в кошельке Катрин пробудил в них какую-то искру. Он отбросил в сторону кость, которую обгладывал, вытер губы обратной стороной ладони и угодливо спросил, что он может сделать, чтобы «угодить мадам».

– Я хочу увидеться с глазу на глаз с узником, которого завтра должны казнить! – ответила она.

Человек нахмурил брови, почесал в затылке, но несколько дукатов блестели на ладони молодой женщины, а он никогда еще не видел столько желтеньких. Он кивнул, взял связку ключей, висевших у него на поясе, а другую руку протянул, чтобы получить блестящие монеты.

– Ладно! Пойдемте! Только недолго. К концу ночи должен прийти монах подготовить его к тому,