Статус: все сложно - Дарья Белова

Понимаю, что без одного месяца, прошло ровно четыре года с последней нашей встречи. Четыре года – это мало или много? Для двух людей, что абсолютно не подходят друг другу? Наверное.

Шаги маленькие. Я подхожу медленно. Мила стучит ногой об асфальт. Вся в нетерпении, а может, в предвкушении. Ведь это ее идея – подать на развод. Ее идея выйти замуж за меня, ее идея и развестись.

– Привет, – улыбаюсь. Раньше она считала, что моя улыбка очаровательна. А сейчас она какая? Скажи мне, Мила.

Она молчит. Злится. Чувствую это. И вижу по огненным глазам. Сжигают дотла. Еще чуть-чуть, и от Глеба Навицкого не останется и следа. Только воспоминания, написанные Милой Апраксиной в ее же дневнике.

С этой мыслью я улыбаюсь еще шире. Даже хочется засмеяться.

– Ты считаешь это смешно так опаздывать? Навицкий, ты вроде теперь серьезный бизнесмен, пол-Москвы спорткарами обеспечиваешь. А сам? Непунктуальный, несерьезный и … – она запнулась. Да, Мила Апраксина, когда злишься, логика начинает хромать.

– Ну, какой еще? Договаривай, Апраксина. Мне не терпится узнать, что же третье, – я приближаюсь к ней, делаю глубокий вдох. Пытаюсь уловить ее аромат.

– Просто бесишь!

Она разворачивается и идет в сторону входа. Быстро перебирает ножками. Сегодня на ней каблуки, они делают ее ноги бесконечными. Я завис на них, а еще на ее заднице. Раньше была другая. Сейчас стратегические места округлились. Она стала еще соблазнительней, чертовка.

Резко разворачивается на носочках. Этому, очевидно, ее научили в балете. Я не успеваю среагировать. Попался с поличным. Я тупо пялился на ее задницу. Опять. Нет, снова.

Еще один уничтожающий взгляд, под которым я должен теперь испепелиться в считанные секунду.

– Хватит это делать!

– Делать что?

– Пялиться!

– Ну если у тебя задница шикарная.

– Навицкий, у твоей Риты не хуже. Пялься на ее … – не может сказать вслух слово "задница". Эх, Апраксина, ты такая же скромница? Или снова притворяешься?

– Задницу?

– Да.

– Повтори тогда.

– Да иди ты…

– Куда?

– В ЗАГС!

На этом наши пререкания она посчитала законченными и вошла в здание. Сама открыла тяжелую дверь и прошмыгнула внутрь. Маленькая, противная шоколадка. Вот только сладость эту я больше не чувствовал.

Внизу столпились пары. Снова молодожены. Такие счастливые, улыбаются, целуются. Обхожу их стороной и пытаюсь найти свою балеринку.

Она идет прямо по коридору, соблазняя своими изгибами и движениями. Того и гляди, вон тот новоявленный муж свернет свою голову. Если нет, я ему ее докручу.

Догоняю. И хочется ущипнуть ее. Снова вывести на эмоции. Мне нравится ее злой вид. Такая фурия уничтожает, сжигает, губит. А я испытываю от этого удовольствие.

Навицкий, а раньше было так же? Я почему-то не помню. Словно часть этих воспоминаний стерли.

У двери несколько пар. Поникшие. Они больше не обнимаются. Стали чужими, будто некоторое время назад они не обнимались и не обменивались слюной как те, что остались в холле. Не было клятв, не было обещаний, не было общей мечты, цели. В воздухе так и витают ненависть, злоба, она смешивается с претензиями, приправляется щепоткой эгоизма. И все. Ячейка общества схлопнулась.

Воспоминаний со своей свадьбы тоже практически нет. Только суматоха, толпа незнакомых мне людей, вспышки фотографа. Кругом один фарс. Убогий и дешевый. Никому не нужный. Даже Миле ее свадьба не нравилась. Только помню наш первый танец. А еще глупый договор быть просто друзьями.

Сейчас этот друг занял последний свободный стул, вытянул свои бесконечный ноги и откинулся на спинку. Глаза прикрыла.

За ее действиями наблюдают все собравшиеся мужчины.

Подхожу ближе и встаю рядом с ней, только облокотившись уже о стену.

– Эй, Апраксина?

– Что, Навицкий?

Не знаю, зачем ее окликнул. Теперь думаю, что бы такого спросить.

– Может, потом отметим? – вспоминаю слова Риты.

– Развод?

– Он самый.

Выравнивает спину и смотрит на меня темными глазами. Там огонь. Он очень нехороший. В них ярость, смешанная с презрением. Костер недобрый, того и гляди, перекинется на меня.

Она пару раз пытается что-то мне ответить. Но так и ни слова не произносит. Снова у меня к ней нескончаемый список вопросов: что хотела сказать? О чем сейчас думает?

Мы заходим последними. Маленький кабинет. Здесь душно и пыльно, словно попал в старую библиотеку, где книги уже не представляют ценность. Просто сваленный в кучу хлам.

Два стула, что поскрипывают, стоит присесть на них. А женщина в возрасте, в очках с ужасной старомодной оправой, что-то усердно ищет в своем в компьютере. Он, кстати, тут не такой доисторический.

Она что-то говорит, я не вслушиваюсь. Изучаю кабинет. Иногда мой взгляд останавливается на Апраксиной. Мне показалось, она нервничает. То и дело поправляет и так короткие черные шорты. Замок сумочки открывает, затем снова закрывает. Движения навязчивые.

– Детей, как я понимаю, нет? – голос этой регистраторши противный, или как называют тех, кто разводит, а не расписывает.

– Нет, – а Мила звучит уверенно.

– Общее имущество?

Мила замялась. Квартира, которую нам купили родители как подарок на свадьбу оформлен в совместную собственность. Она ждет от меня какой-то реакции.

– Все оставляю жене, – улыбаюсь.

Мила закатывает глаза. А помнится, ей нравилось, когда за столом закатывал глаза я. Ее это, вспомнить бы, умиляло.

Еще пару формальных вопросов, какие-то нелепые ответы. Но та псевдорегистраторша все фиксирует. Потом несколько бумаг, что мы заполнили. Голова, что прекратила болеть, начинает раскалываться с новой силой. Таблетка прекратила свое действие. А может, на меня давит вся эта обстановка, все эти бумаги. Взгляд Милы тяжелый, придавливает меня, стоит мне усмехнуться или пошутить. Шоколадка, тебе же нравились мои шутки. Теперь, получается, не нравятся? А что тогда нравится?

Выходим из этого кабинета уставшие. Оказывается, расторгать брак то еще удовольствие.

Мила устало опускается на то место, где и сидела. В коридоре никого. Мы одни. Из холла все еще доносятся голоса. Они веселые, радостные. Кто-то кричит “горько”, кто-то просто поздравляет излишне эмоционально. Мы слышим все, даже смотрим сейчас в одном направлении – на тот холл, куда двери оказались открыты.

– Им сейчас хорошо.

– Думаешь?

– Да. Они ведь любят друг друга. Красивые, счастливые… – голос нежный, обволакивает. В нем можно укутаться. Или согреться, потому что он теплый.

– А ты?

– Что я?

– Ты